США, штат Мэн, Хэйвен // Дерри 18 февраля — 18 октября 2020, ожидается местный мини-апокалипсис, не переключайтесь
19.10запись на крокодила и итоги флешмоба
11.10выходные фильмов советов, старт Челленджа и вторая часть "Искры"
10.10все на Челлендж!
05.10подводим итоге сентября и запускаем тему Быстрого старта для новых игроков
27.09подмен телами и походы в бар
22.09детство-детство, ты куда ушло? + челлендж по Властелину Колец
14.09спасибо, что не понедельник.
Пост месяца от Catherine Harper: Харпер отказывалась верить в свою беспомощность до самого последнего. Но раз за разом они заходили в тупик, и даже её руки начинали опускаться. Стоило только мелькнуть лучику надежды, как в следующий миг...
эпизод месяца: That's impossible!
Я ассоциирую себя с темой ассоциаций. Тоже внезапно заканчиваюсь.
(с) Ал
администрация: Diana, Eliz, Viola, Miles

NEVAH-HAVEN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » NEVAH-HAVEN » THE DEAD ZONE » beyond desolation


beyond desolation

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

He was my friend. Someone indispensable to me. He was my other half… He was my life.

http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/15728.gif http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/56424.gif

palermo
mumford & sons - hurt


Взаимность очень капризное чувство. Сегодня я был мертв для всего мира, а он неохотно поддерживал эту иллюзию, лишая имени, движения и прошлого. Но к великому счастью существовала единственная константа во всем этом хаосе, магнитом тянувшая меня к себе. В этот день я познал все оттенки предвкушения, словно я возвращался не к тебе, а домой.

[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/647995.gif[/icon][status]ищу жену[/status][]покажу фокус с исчезновением бриллиантов [/]

Отредактировано Adam Kramer (2021-04-22 20:28:21)

+3

2

men at work - who can it be now?

Надцатого мартобря Земля всё ещё не вращается вокруг Солнца, усиленно уходит из-под ног, заставляя падать, проваливаться, словно в попытке преодолеть речные пороги, каждый раз больно ударяясь головой – просыпаясь – чтобы мгновением позже окунуться в вечный тревожный сон. Больше пары часов держать глаза закрытыми банально не получается. Отравленный организм выбрасывает в жестокую действительность с завидным постоянством, как приговорённого пускают по хлипкой деревянной доске, приглашая поскорее оказаться в объятиях беспощадного моря. Сон – это не спасение. Сон – это вынужденная необходимость, когда сознание отправляется в незаслуженный отпуск, оставляя тебя один на один с безликими демонами, яркими вспышками без смысла перебрасывающими тебя с одного круга на другой. Сон – это лотерея. С пятидесятипроцентной вероятностью ты сорвёшься в непродолжительное забвение мертвеца, с пятидесятипроцентной вероятностью ты босыми ногами станешь ходить по раскалённому стеклу, чтобы проснуться в немом крике и колючим отчаянием в широко закрытых глазах. А Мартину, как известно, никогда не везло на проценты.

Слишком тяжёлые веки будто бы заклеены самым крепким скотчем – у скотча даже имеется название, оно машинописными буквами выведено на не слишком оригинальной этикетке. Звук настырный, звук настойчивый слишком долго пробивается сквозь толщу воды, скрывающего голову самоубийцы-утопленника, на дно бутылки утащившего свою печаль, на дне существования потерявшего своё желание просыпаться по утрам. А сейчас разве уже утро? Тёмные неприступные жалюзи надёжно скрывают от внешнего мира место скорби, только вместо запаха сакрального ладана въедливая вонь неравномерной смеси алкоголя, табака и оголтелого отчаяния. Звук, звук резкий, выбивающийся за рамки привычного ночного кошмара, тонкой нитью вытягивает на поверхность грубого бытия. Открыть глаза – только половина дела. Вторая половина – заставить глупый звук замолчать.

Дверной звонок. Осознание приходит с большим опозданием, когда Мартин уже переворачивается на другой бок, в тщетной надежде, что это поможет избежать необходимости подниматься с кровати. Он бы, вероятно, согласился больше вообще никогда не подниматься. Пусть сама голова и практически не болит, но желудок противно сводит от слишком продолжительного отсутствия в нём пищи, от бесконечных вливаний не самого качественного пойла, от чёткого желания если не застрелиться, то загнать себя в могилу самым непримечательным способом. Где найти силы, чтобы проснуться? Где найти силы, чтобы подняться? Где найти силы, чтобы жить?

Его язык брызжет ядом непереводимых итальянский ругательств в испанском контексте. Имейся в его арсенале ещё парочка десятков языков, филологи всего света, выдирая волосы на головах, поочерёдно отказывались бы даже пытаться перевести этот нецензурный поток сознания весь черный свет ненавидящего человека. Но звонок всё не умолкает. Мартин надрывно стонет, разлепляя окружённые грубо-фиолетовыми синяками глаза, проклиная того самого человека, что по наверняка самой бессмысленной причине вытянул его из единственно необходимого небытия. Лука должен был зайти ещё только вечером ближайшего четверга. Сегодня уже четверг? Мартин готов поклясться, что, когда он ложился спать – выпадал из сознания – было ещё только утро воскресенья, а время, несмотря на все своим многочисленные недостатки, всё-таки очень любит играть по своим глупым правилам. Он никого не ждал. Он никого не ждёт. Он просыпается только потому, что даже самое изнеможённое тело не способно спать вечно. Он ест только тогда, когда заливать в себя алкоголь становится физически больно. Он даже трахается по какой-то животной привычке, будто бы череда механических действий способна хотя бы на несколько сладких секунд опустошить мазутом залитую голову – нет, ни черта не способна.

Раз, два, три – рывок. Оторвать голову от матраса, потому что подушка ещё часов так пять назад сбилась куда-то в сторону, а он и вовсе забыл о её существовании. Звонок, мерзкий звонок дырявит виски ни хуже разряженного пистолета, а от слишком резкого подъёма в вертикальное положение столь же резко тянет блевать. Гнев достигает своего апогея, но у человека за дверью нет причины беспокоиться за свою шкуру – у Мартина нет сил, даже чтобы угрожать засунуть этот чёртов палец на чёртовом дверном звонке в чью-то чёртову задницу. Ему плохо. Ему плохо семь дней в неделю, примерно тридцать дней в месяц и все триста шестьдесят пять дней в году. Это уже не невыносимо. Если ты день за днём носишь в груди огромную зияющую дыру, значит порог твоей неспособности вынести ещё не пройден. Значит ты так и будешь просыпаться не по утрам с единственным желанием – поскорее уснуть.

Поднимаясь на так и норовящие подкоситься ноги, он рваным движением поправляет перекрутившуюся футболку и даже не задумывается о том, чтобы поискать штаны. Он никого не ждал. Он никого не ждёт, а значит незваный гость сам виноват в том, что ему придётся лицезреть его в далеко не самом презентабельном виде. Ощущение, будто бы во рту разлили ту самую зловонную жижу, старательно собранную с пола туалетных кабинок самого злачного бара Буэнос-Айреса. Шаг, ещё шаг. Мартин спотыкается о стройный ряд разбросанных по полу бутылок – не чаще раза в месяц он старательно выгребает из квартиры весь скопившийся мусор, чтобы освободить место для нового. Кажется, последнюю дату запланированной уборки он всё-таки пропустил.

Он не перестаёт тихо материться на протяжении всего достаточно короткого пути до двери. Он искренне ненавидит человека, которому хватило наглости на протяжении как минимум пяти последних минут всё звонить, звонить и звонит, нажимать своим мерзким пальцем на эту мерзкую круглую кнопку. Он ненавидит себя за способность ходить, за способность мыслить, за слабость и невозможность довести дело до конца, когда каждый вздох вызывает только режущую боль в лёгких, потому что те уже слишком давно разучились дышать.

Мгновением позже ему хочется отрубить себе руку, с изнеможённым рывком отворившую эту слишком безжалостную дверь.

[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname]

+2

3

В один момент ему стало слишком скучно. Сидя в тени углового дома под обжигающим сицилийским солнцем на одной из оживленных улиц Палермо Андрес сомневался, что снова сможет вспомнить каков на вкус настоящий молотый кофе. Пока его фигуру закрывали потоки несущихся на работу людей, он позволял себе казалось слишком много - на секунду расслабиться и не бояться быть закованным в наручники. Как это происходило несколько лет назад. Пальцами постукивает по ручке чашки прежде чем наклонить на себя и попытаться разглядеть на дне подсказку о своем, хотя бы ближайшем, будущем. Так выглядит фоновый стресс, который любит проявлять себя в неожиданной форме - привычные и любимые до этого вещи, вызывающие восторг и трепет сейчас становились отвратительно нейтральными, настолько же безразличными как этот горьковатый кофе. За полгода, до этого возбуждающих, мыслей о бриллиантах стало в два раза меньше, но в редких моментах он позволял себе фантазии о новых и таких привычных ограблениях, о том как ускоряются мысли в поисках идеального плана и как закипает адреналин, когда они бродят по краю пропасти, готовые распрощаться то ли с жизнью, то ли со свободой. А Андресу нравились оба ингредиента этого блюда. Настолько, что необходимо было делиться этой радостью с кем-то другим.

До сих пор ему было непонятно как Серхио мог изолироваться от внешнего мира и минимум на лет десять ограничиться лишь паназиатской кухней. На вкус такой план был лучшей из возможных тюрем, но сохранял ее суть. Когда пришлось первые шесть месяцев сидеть в одной и той же квартире, видеть из окна один и тот же пейзаж, перечитывать книги и ловить мгновения вдохновения, начало казаться, что безумие вот-вот и завладеет его душой. В тот вечер он разрешил себе выехать за пределы города и к удивлению  ничего не случилось. И Андрес понял, что может вновь позволить себе быть более дерзким, наплевав на крайне строгие указания брата. Вообще монотонность происходящего и особенный менталитет израильтян скорее вытолкнули его обратно в Италию - тут почему-то мужчина чувствовал себя лучше чем дома, вспоминая теплые моменты их совместного сумасшествия и вседозволенности; здесь наверняка можно было отыскать и его, потому что такая взаимная любовь к одной земле отражалась в чужих зрачках, каждый раз как Андрес пытался понять, почему Мартин следует за ним и разделяет всякую идею разного градуса странности. А теперь испанец иронично возвращался в этот город, чтобы вернуть его обратно себе.

Снимает пиджак с подлокотника пластикового стула и оставляет на столе несколько евро, делая сдержанный комплимент официантке. И быстро проходит перпендикулярно толпе, к возможному входу дома напротив, который он пожирал глазами около часа, оценивая насколько верным было решение найти Мартина и настолько ли сильно он того хотел. «Любые долгие или старые связи - табу» - так говорил Серхио и не раз, подразумевая одного человека. А Андрес понимающе улыбнулся, едва кивнув, зная, что нарушит правило. Ведь некоторые вещи неразрывно связаны с нами даже после смерти.

Со скрипом железная решетка открывается, проводит по подъезду с осыпающейся со стен краской, дешевыми расшатанными перилами и  непримечательными дверьми - Андрес немного расстроен, что так и не смог привить вкус своему непривередливому мальчишке. Часы показывают ровно девять, он как раз не опоздал ни на одну минуту своего внутреннего графика, - три осторожных удара по дереву. Прислушавшись за ней лишь немое молчание и тогда он нажимает на звонок. Раз за разом, все сильнее, постепенно рискуя потерять терпение, словно зря проделал весь этот долгий и рискованный путь. В его голове головоломка из внутренних чувств Мартина, их общих воспоминаний связанных с этим городом и личных желаний идеально складывалась. Тут не могла случиться осечка. И как чертов экстрасенс Андрес не ошибается.

Мартин выглядит плохо, настолько, что мужчина не помнит его таким с самой первой встречи. На нем растянутая футболка и после жаркой ночи от кожи пахнет то ли алкоголем, то ли потом. И если бы можно было оторвать взгляд от доброжелательной улыбки, то возможно стали бы заметны неподдающиеся контролю руки де Фонойоссы, разочарованно опустившиеся вниз. Андрес все еще не верит такой удаче и собственному успеху, не пытаясь стереть это счастье со своего лица, пусть даже человек напротив подает сигналы, что не готов разделить это чувство.

- Мартиин, как же давно мы не виделись, - растягивает фразу, делает шаг навстречу, сначала медленно, чтобы сердце мужчины случайно не остановилось от таких визитов, а следующий - увереннее, но застревает в проходе, совсем близко к Берроте, потому что тот не сдвинулся с места ни на сантиметр. И хочется ему немного помочь, но интуитивно подозревает, что прикасаться не стоит, а быть как можно деликатней лучшая стратегия, чтобы не потерять свою единственную нить в прошлое еще на несколько лет. Андрес поворачивает голову, прервав попытку проникнуть в чужое жилище, и чуть тише произнес: -  Впустишь меня?

[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][status]ищу жену[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/647995.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="ссылка на анкету">Андрес де Фонойоса</a></lzname> [/lzname][]покажу тебе фокус с исчезновением бриллиантов [/]

Отредактировано Adam Kramer (2021-04-25 19:57:41)

+1

4

Мертвецы не рассказывают сказки – они становятся персонажами самых удивительных историй, услышав которые, сердце тихонько замирает, прежде чем броситься в безумную пляску. Мертвецы не заваливаются в гости – их зарывают у порога, в тщетной смертной надежде, что подобная предосторожность лишит иные злобные силы возможности войти внутрь помещения. Мертвецы не говорят и не двигаются – они безмолвно отлёживаются в своих деревянных гробах, пеплом рассыпаются по крохотным урнам, до минимального сокращая расстояние, что в будущем обязательно потеряет внимание последнего скорбящего. Мертвецы остаются в прошлом, возвращаясь лишь во снах и в воспоминаниях. Мертвецы не стучатся в твою дверь, сводя с ума сам дверной звонок, они не улыбаются своей самой самодовольной улыбкой – они живут где-то у тебя внутри, замолкая только лишь под напором таблеток и крепкого алкоголя. Мертвецы должны оставаться мертвецам, даже если на собственном надгробии через черту ты готов записать дату их смерти.

И без того не самое ясное сознание мутнеет, а сердце пропускает удар, тут же с удвоенной силой возвращая должок прямиком в виски. Шок и первобытный ужас костлявыми пальцами цепляются прямо за горло, сжимая посильнее, покрепче, лишая возможность говорить, лишая возможности просто дышать. Он замирает чувствуя, что не может даже пошевелиться. Словно случайный глупец, оказавшийся внутри плетёного человека, сквозь узкие дыры наблюдающий за тем, как хитрые друиды разжигают костёр и вот-вот готовятся принести жертву своему кровожадному богу. У его бога до последней чёрточки изученное лицо, что на шаг становится ближе, что гипнотизирует своим мерзкими светом, будто бы не три бесконечных дня он лежал в камнем заваленном гроте, а пять минут назад выскочил в ближайший магазин за сигаретами и вот наконец-таки вернулся, чтобы снова разрешать себя любить.

Последнее усилие – это предсмертный крик умирающего животного. В последнем усилии Мартин резко, отчаянно захлопывает входную дверь, где-то в глубине души искренне надеясь, что она как минимум сотрёт с чужого лица это ужасно самодовольное выражение, а в лучшем случае в кровь разобьёт слишком высоко задранный носи нос. Он в немом бессилии захлопывает чёртову дверь, тут же прижимаясь к ней плечом, в попытке удержать равновесие и не сползти прямиком на сне слишком чистый пол. Сердце колотится слишком быстро. Стук сердца в ушах заглушил чужие слова, но голос, этот снова звучащий голос никак не идёт из головы – в бесконтрольном страхе легонько потряхивает ослабевшие руки.

Это сон, верно? Ещё один безумный сон как результат любого из видов опьянения, потому что оплаканные мертвецы не возвращаются, не приходят навестить, они не дают возможности всё исправить.

Тишину тёмной комнаты оглушает звук хлёсткой пощёчины. И ещё одной. Плохо поддающейся контролю ладонью Мартин отбивает короткий ритм по собственной щеке, будто бы только это позволит ему прийти в осточертевшее сознание. Сознание, в котором он мёртв, он окончательно мёртв и пути для спасения уже не существует. Прошло уже далеко не три дня, даже не тридцать три – он слишком долго учился жить заново, и плевать на то, что ни одна из попыток не увенчалась успехом.

Спутанный клубок пожирающих друг друга змей подступает к горлу, так и рвётся наружу с желчной кислотой и остатками недопереваренной пищи. Его мутит. Слишком высокий уровень стресса в слишком короткий срок. Истощённый организм не готов принять последний нокаутирующий удар столь скоро – Мартин даже не способен различить то чувство, что бушующим вулканом вот-вот готово вырваться из груди. Те чувства, каждое из которых слишком усердно пытается перетянуть на себя одеяло. Но злость, конечно, всегда оказывается сильнее прочих – любовь похоронили в пустом гробу.

Жизнь чертовски ироничная сука. Сколько раз он приходил к нему во снах, в самых потаённых желаниях, а теперь действительно оказавшись у него на пороге, Мартин в акте великой жалости к самому себя захлопывает скорее дверь. Ему страшно. Многочисленные источники усиленно рисуют смерть старухой с косой, а что, если мерзавка способна заявиться к тебе в образе человека, которого ты бы больше всего хотел и не хотел снова увидеть? В то, что после не им самым избранного образа жизни за ним наконец явилась сама смерть, верится почему-то гораздо легче, нежели в то, что тело человека за дверью действительно принадлежит его хозяину. Это было бы честно. Это было бы справедливо. Объятия смерти звучат куда привлекательнее, чем извечно тревожный сон с необходимостью просыпаться. Как выглядят зрительные галлюцинации? А звуковые? А если он попытается к нему прикоснуться, слишком реалистичный образ растворится пыльной дымкой или пустит по пальцам мертвецкий холод? У мертвецов никогда не бьётся сердце – будто бы у него оно вообще когда-то имелось в наличии.

Секунда тянется за секундой, и Мартин с огромной сложностью мог бы попытаться отследить, сколько ему требуется времени, чтобы, упираясь плечом, головой о на замок не закрытую дверь, вновь научиться дышать, а не просто раскрывать рот, словно вытащенная на берег рыба. Он несильно ударяет головой о дверь, прежде как кое-как от неё оторваться. Мартин крепко, крепко жмурится, закрывая ладонями лицо, прежде чем снова ухватиться слабой рукой за ручку двери.

Дверь распахивается столь же отчаянно резко, сколь и совсем недавно была закрыта. Распахивается широко, достаточно широко, чтобы пропустить внутрь человек – Мартин стоит несколько сбоку, вперев взгляд в пол, будто бы боится убедиться в том, что мертвец за дверью действительно просто плод его агонизирующего воображения. Будто бы на самом деле он в неестественной позе уже растянулся на полу, захлёбываясь собственной кровью, пока жизнь медленно покидает его затуманенные болью глаза. Потому что так было бы проще. Потому что жить в бесконечной боли уже достаточно привычно. Не жить, а просто существовать.

[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/]

+1

5

Волной отбрасывает назад в застрявший в сумерках подъезд, а перед лицом вновь воздвигается стена, отделяющая Андреса от Мартина. И если десять минут до этого перед дверью он чувствовал, что может разочароваться, не найдя за ней старого друга, если боялся, что потерял за долгое время сноровку, выронив из рук свой ослепительно мерцающий бриллиант, то теперь мужчина не понимал как тот так просто нарушал их общие нормы этикета.

- Ты что, не рад меня видеть?

Вопрос задается больше в пустоту, но он требует быть озвученным, потому что на самом-то деле Андрес волнуется не изменилось ли за его продолжительный отпуск что-то кардинально. Не допустил ли Берроте свое существование без него? Улыбка с иллюзионным изяществом исчезает с лица, он отворачивается, рассматривая грязное окно в конце коридора и нервно перебирает пальцы. Это место и так не слишком ему нравится - помимо привычки накапливать грязь, такие районы концентрируют в себе излишне взволнованных людей, готовых найти повод для своей паники. Вызвать полицию на буйного незнакомца, готового превратить дурацкую деревянную панель в груду щепок, узнав в нем грабителя или назойливого любовника. Андрес медленно вдыхает и выдыхает, несколько раз.

Это очень тяжело контролировать. Каждый раз приходиться бороться с желанием разнести чью-либо голову, чтобы на минуту стало легче, чтобы вещи не поддающиеся твоему влиянию вдруг снова встраивались в ритм персональной вселенной. Было достаточно примеров безумцев поддающихся порывам собственных эмоций, ежесекундно принимающих ошибочные решения и мне не хотелось быть одним из них. Но это бы легко исключило из меня человечность, особенно в отношении такого нуждающегося, просящего, требующего подпитки тебя. И задаваясь в очередной раз вопросом, почему после этой грубости выходящей за рамки его ценностей, почему уткнувшись носом в пыльную поверхность, я даже не предположил, что могу развернуться и уйти. А ответ был до банального очевиден, ведь был найден через пару бессонных ночей и непримечательных дней проведенных в немом одиночестве. Все было ради великой любви.

В любом случае это не звучало как отказ. Прежде, чем сделать шаг назад, к лестнице, Андрес прислушивается к каждому шороху, почти вплотную прижимаясь ухом к двери и опираясь на ручку, он словно пытается проникнуть на территорию чужих мыслей, которые невозможно было понять. Вылавливает лишь редкие шорохи, подтверждающие, что это не порыв гнева и ярости, что этот жест не был призывом “исчезнуть отсюда”, а банальный и знакомый страх, сковывающий чужие мышцы - собственный удар сердца пропускает единственный раз мысль о жалости. Во время ограбления монетного двора он ни разу не вспомнил о друге, а теперь нуждался в нем острее чем в кислороде. Андрес не задумывался как бы поступил он, если бы после долго отсутствия к нему вернулся Мартин. Тот словно по умолчанию всегда ждал, не без мелочных притираний, но в итоге всегда был счастлив. Теперь же условия казались какими-то равными, будто Андрес признал, что эта встреча необходима была им обоим. А ведь он так и не позволил Мартину начать свою жизнь заново. И вновь поступил крайне эгоистично.

Он уже стоит чуть поодаль, когда дверь распахивается, но словно на похоронной процессии, его лицо серьезно и не так доброжелательно. Стряхивает с рубашки темные комки пыли, предпочтет исчезнуть отсюда, приняв наконец любезное приглашение войти. И даже без лишних слов все понятно - он видит перед собой дрожащего от страха львенка, пока не потребовавшего объяснений.

- Мартин, - в этот раз повторяет под аркой входа, настолько коротко и резко, будто вместо слов в воздухе проносится товарный вагон; не задерживаясь он пройдет в самую глубь помещения.

В идеально начищенных ботинках он перешагивает несколько бутылок, рассматривая в темноте стены, паркет, так медленно и неспеша, что со стороны может показаться, будто мужчина крайне заинтересован. Но кроме банального “неприятно” на ум ничего не приходит, поэтому предпочтет тактично промолчать. Опускается на диван, стоящий по диагонали почти в самом центре, закинув нога на ногу, с какой-то легкостью откидывается на спинку, отбрасывает в сторону пиджак, не снимая с себя маски серьезности. Глаза закроются на несколько секунд - напоминает себе, что все еще в безопасности, но фигура Мартина в другой части пространства навязчиво привлекает к себе внимание Андреса. 

Это было так просто раньше - делиться смехом, тяжестью, азартом с одним человеком, который постоянно был где-то рядом или на подкорке. И который близко все принимал и одобрял, стойко терпел и оставалось сделать лишь вид, что это поведение настолько же естественное, насколько незаметное. И так тяжело уловить в его поведении - прошли ли мы рубеж, после которого ничего уже не будет так как раньше. Разрушилось ли наше многолетнее «Идеально».

- Я бы предложил выпить для начала. За встречу, - Андрес кивает в сторону холодильника, покрытого по краю тонким слоем ржавчины, и почему-то подозревает, что вряд ли будет рад своему предложению. Но судя по заставленным столешницам в этом доме алкоголь точно найдется. Мужчина почти растекается по кожаной обивке, на расстоянии пожирая непрерывным взглядом, будто сегодня для него хватит и этого мгновения их интимности, - Ты плохо выглядишь, мой друг.
[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][status]ищу жену[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/647995.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="ссылка на анкету">Андрес де Фонойоса</a></lzname> [/lzname][]покажу тебе фокус с исчезновением бриллиантов [/]

Отредактировано Adam Kramer (2021-04-25 20:01:23)

+1

6

И едва различимая иллюзия права выбора растворяется вместе с открытием двери: одного лишь голоса, одного лишь взгляда достаточно, чтобы увесистая цепь вновь повисла на и без того никогда не покидавшей шеи ошейнике. Приручен, привязан и даже смерть – недостаточная причина для чтобы выпустить на свободу без хозяина одичавшее животное. Но свобода даже и не манит. Не влечёт запахом оглушающей свежести – в ожидании цепи изнутри запирается в клетке с железными прутьями, дожидаясь разве что нестабильной кормёжки да крепкой руки, что наконец положит конец страданиям скулящего зверя.

Из чужих уст собственное имя всегда звучит особенно. Звучит так, чтобы посреди самой шумной толпы ты немедленно остановился, судорожно обернувшись, глазами выискивая тебя позвавшего, нуждающегося. Из его уст собственное имя звучит словно выстрел. Точное попадание промеж глаз, аккуратная дыра с ровными кроями – пуля останется внутри, пулю теперь придётся носить с собой. Звук собственного имени оглушает. Словно ведро ледяной воды на больную голову, выдёргивает из долгого-долгого сна, развеивает надежду на нереальность происходящего. Он здесь, он тут, и это вовсе не то, с чем Мартин всё это время пытался научиться справляться.

Человек просто входит в квартиру Мартина, и одного этого уже будто бы достаточно, чтобы квартира Мартину тут же перестала принадлежать. Он неуверенно запирает за гостем дверь, не сразу отпуская несчастную ручку, будто бы судорожно раздумывая над тем, не стоит ли ему сейчас самому как можно скорее сбежать из квартиры и больше никогда не возвращаться. Слабая, предательская мысль. На него он больше не смотрит. На него он всё ещё боится поднять глаза, взглядом скользя по разбросанным по комнате бутылкам, коробкам, одежде, каким-то бумажкам и прочему, прочему мусору – взошедшее солнце слишком ярко освящает затаившуюся по углам грязь. Он и сам теперь чувствует себя грязным. Недостойным визита, будто бы старая привычка, находясь рядом, всегда удерживать невидимую планку, вновь напоминает о своём существовании. В одних трусах и старой, растянутой футболке, со стойким ароматом многодневного перегара, минимум двухдневной щетиной на щеках и с волосами, давно уже не встречавшимися с руками парикмахера – вовсе не тот облик, в котором Мартин когда-либо хотел, чтобы он его увидел. Это неправильно, не принято, так у них уже давно не заведено.

В его присутствии невозможно оставаться разбитым, рассыпавшимся, в его присутствии возникает острая необходимость начать собирать обломки себя по самым тёмным закоулкам комнаты, и первый такой обломок – это, конечно, штаны. Мартин чувствует на себе чужой острый взгляд. Острый, как хирургический скальпель, колючий, как репейник – под чужим взглядом так и хочется свернуться, скукожиться, словно опрокинутый на спину жук на белоснежном столе исследователя. Под чужим взглядом, старательно пытаясь избежать с ним столкновения собственных глаз, Мартин кое-как добирается до вчера вечером? сброшенных штанов. Натягивает суетливо, поспешно, будто бы следом за умершим в его дверь постучится сама королева Англии. Будто бы только теперь он имеет минимальное право на существование.

– А ты выглядишь чертовски хорошо, особенно для мертвеца, – тявкает, огрызается, а голос выходит слишком хриплым, слишком высоким. Слишком обиженным. Прежде чем выполнить не рекомендацию, не предложение, приказ, Мартин включает напольную лампу, самому себе заявляя о собственной храбрости. Храбрости отказаться от спасительных сумерек, храбрости хотя бы задуматься о том, чтобы вновь взглянуть в чужое лицо.

Мартин неуверенно, но поспешно следует к ящику с посудой: если бы он не предложил им выпить, Мартин всё равно бы обязательно налил себе самостоятельно. Алкоголь – его главное лекарством от дрожащих рук, от тянущей боли в груди. Алкоголь – универсальное средство для смертельно заболевшего, а его недуг, как оказалось, не лечится даже временем. Все кружки, стаканы, рюмки ожидаемо грязные, Мартин поднимает из раковины один наиболее приемлемого вида, чтобы тщательно его протереть, сполоснуть, чтобы затем с соседней поверхности подобрать ещё одну кружку, на дне которой уже давно засохли следы недопитого пойла. Эта сгодится ему самому. Он молчит, затылком чувствуя чужой взгляд. Он молчит, не находя в себе сил, чтобы что-то сказать – он уже выдавил из себя целое предложение, и теперь ему снова требуется время, чтобы собрать себя для новой фразы.

На столе стоит несколько открытых, но недопитых бутылок. В холодильнике стоит несколько открытых, но недопитых бутылок. Из дальнего угла почти что пустого холодильника Мартин выуживает сносный, не открытый ещё виски, потому что даже в мыслях не может позволить себе предложить ему что-то меньшее, чем самое лучшее из имеющегося у него в запасе. Чувство странное, гнетущее, вытанцовывающее на костях бесконечной злости усиленно таранит голову, скручивает руки, но это, оно всегда сильнее. Его преданность.

Он наполовину наполняет чужой стакан, и почти что до самых краёв свою грязную кружку. Он делает несколько жадных глотков, прежде чем осмеливается приблизиться, прежде чем осмеливается поставить стакан на кофейный столик перед диваном – чтобы даже в теории заранее избежать случайного касания пальцев. Он не хочет его касаться. Он всё ещё боится поднять на него взгляд, он отходит в сторону, словно посторонний, занимая позицию спиной возле стеллажа с книгами, просто встав к нему лицом. Дальше, как можно дальше. Рядом с ним воздух лишается кислорода, рядом с ним сердце забивается в бессмысленной истерике – лучше пульс как у покойника, чем капитулирующее не всё равно. Будто бы это и без того не очевидно.

- Ну что, Андрес, расскажешь, какого это, побывать на том свете? – он пытается звучать как можно непосредственнее, опустив одну руку на бок, второй слишком крепко, до побелевших пальцев сжимая несчастную кружку.

Мартин заставляет себя произнести его имя вслух, будто пинками выталкивая себя за дверь осуществимого и теоретически возможного. Будто бы только теперь принимая, соглашаясь с тем, что человек напротив всё-таки жив, всё-таки не умер. Человек, на которого он всё ещё не может заставить себя посмотреть, взгляд утопив в скудно подсвеченном углу своей не выдержавшей осады крепости. Он привык смотреть на него в кошмарах. Он помнит, какого это, смотреть на безжалостно отдаляющуюся спину.
[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/]

+1

7

ludovico einaudi - eros

Я улавливаю приятный трепет из прошлого - ты всегда так тщательно пытался скрыть, что чувствуешь, и так был уверен, что никто этого не заметит. А ужас происходящего до сих пор не сошел с твоего лица, мне безумно льстит, что я тот самый крупье запустивший рулетку и позволяющий фортуне выбрать твое состояние на закате этого дня. Кажется, что я противоположно зависим от твоего восхищения и жду поклонения - в эту секунду мое терпение закончилось, а пальцы сжались вокруг стакана, словно это была чья-то шея. Мне необходимо было, чтобы ты бросился со всей страстью или выразил убивающее тебя горе, чтобы я наконец понял происходящее в этой голове.

- Это было необходимо.

Его голос никак не синхронизируется с приподнятым настроением - слова очень короткие, выстреливают медленно из пулемета, боясь втянувшись в длинный диалог рассказать Мартину о том, к чему тот возможно еще не был готов. Над головой раздается грохот со стороны соседей, Андрес поднимает взгляд к потолку, а затем произвольно пройдется им же по всей комнате. Настоящая идиллия для очевидной печали. Ему нравилось думать, что когда Мартин был рядом, его примитивные привычки, типа алкоголя, несдержанности и беспорядочных половых связей, проявляли себя лишь на двадцать процентов и то эти мелочи приносили в будни Андреса легкое разнообразие. И он очень по ним скучал. По идеальным видам из окна в Париже, как там же Мартин научился не боятся слишком дорогих блюд, натянутым простыням на высокие кровати и их общему авантюрному решению остаться в монастыре, наплевав на чужое внимание. Желудок нервно сводит - чтобы прикрыть недовольство он подносит к губам виски, но не пьет.

- Утомительно, - он почти не врет- это подтверждает устало откинувшееся на спинку дивана тело и опустившиеся моментально вниз плечи. Сегодня он старательно пытался забыть, что все еще находится под давлением пресса невидимого контроля, почти удалось уловить краеугольную ценность этой жизни: фоновый шум машин и пустую болтовню людей, прелесть раннего завтрака в одиночестве, кого-то очень близкого, кто никак не выбирался из головы Андреса и заставлял совершать глупые поступки. А теперь, закинув себя обратно во вчерашний день и неделю до этого, рассматривая фигуру в другой части помещения, как миниатюру, «а ведь раньше ты никогда не старался увеличить это расстояние между нами», язвительно жужжали слова младшего брата, напоминающие цену единственной ошибки. Но Де Фонайоса знал, что в бытовых вещах он никогда не промахивается, поэтому все, о чем он себя спрашивал «Было ли это непреодолимое влечение к Мартину тем самым роковым просчетом?». Внезапно стиснувший гортань страх напомнил об ограниченности его личной свободы, - После смерти очень важно какие у тебя будут соседи - провести вечность в аду в интересной компании, - хорошая шутка, но мне кажется, что я действительно где-то согрешил, раз у меня за стеной поселились контрабасисты. До сих пор не понимаю, что я мог сделать не так?

Андрес тщательно скрывает свой страх, пусть даже минуты три назад, перед дверью, тот был отчетливей. Он вновь улыбается, будто был приглашен на светскую беседу, а все это - незначительный small talk, как минимум чувствует себя светлым пятном на фоне довольно мрачной картины жизни Берроте и вдруг кажется - про смерть стоит рассказывать совсем не ему.

Андрес боится его спугнуть, что это израненное и искалеченное животное может выбежать в окно или подъезд, поддавшись инстинкту спасения если не тела, то как минимум души. А ведь до этого мужчина был убежден, что тревога это забота более слабых чем он людей. И он внимательно рассматривает издалека растянутую футболку, растрепанные волосы, какой-то нездоровый цвет лица различимый даже в тени. Мартина словно вернули на двадцать лет назад, когда пришлось безусловно принять его таким: простым, грязным щенком со слишком умными глазами и примитивными потребностями, настолько понятным, что Андреса эта низменная человечность каждый раз забавляла, а не отталкивала.

Медленно наклоняется вперед, опираясь одной рукой на край дивана, а второй придерживая стакан, поднимается и движется плавно и медленно, невозмутимо, разглядывая углы, проводит взглядом через друга, разглядывая скопившуюся на другом конце посуду, возможные точки отступления, если что-то пойдет не так, треснувшие пластинки очень старых хитов их бурной молодости. Приближается к книжной полке и тем произведениям, которые за два года так и не были прочитаны, хотя Андрес помнил, что постоянно советовал приобщиться мужчине к культуре, чуть-чуть, чтобы случайно не уничтожить в нем эту сексуальную прагматичность. Совсем рядом - ощущает как градус в стакане начинает предательски возрастать с бешенной скоростью и пьянить, пусть даже в его крови до сих пор нет ничего кроме утреннего кофе.

- Может ты думаешь, что я хотел сделать тебе больно, но это не так.

В этой тишине больше невозможно думать и так же невозможно вести себя рационально, а Андрес не пришел сюда за отречением и не собирался в очередной раз оставаться ни с чем.

[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][status]ищу жену[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/11693.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="ссылка на анкету">Андрес де Фонойоса</a></lzname> [/lzname][]покажу тебе фокус с исчезновением бриллиантов [/]

+1

8

leonard cohen – here it is

Он не знает, какой ответ хотел услышать, и хотел ли бы услышать его вообще. Он привык кричать в ночную темноту, разговаривать с самим собой, просить, молить, умолять вернуться, точно зная, что адресат его пожеланий, его жгучей ярости никогда не услышит – на противное у него никогда не хватило бы смелости. В противном случае он бы просто продолжил молчать. Ему потребовалось больше десяти лет, чтобы в скромной невзрачной упаковке наконец небрежно преподнести своё дрожащее сердце, чтобы позволить без спроса вырвать его у него из рук – сам бы никогда и не решился. Все ошмётки смелости ушли на то, чтобы заставить себя попробовать, поверить так честно, так отчаянно. Чтобы разбиться. Ему потребовалось больше десяти лет, чтобы прошептать о своей любви. Существует ли достаточно большая цифра, чтобы её хватило на заявление о своей обиде, о злости, о ненависти? Ответ Андреса его не устраивает, потому что во всей бесконечной вселенной не имеется и единого ответа, чтобы склеить стеклянным снегом рассыпавшееся по ветру.

Ничто не может быть настолько необходимо, чтобы позволить заживо замуровать человека в четырёх мерзкий стенах. Причиной может послужить только лишь скоропостижная смерть, но ты, очевидно для того уж слишком живой.

В очередной раз переворачивающие вверх дном мебель соседи – это почти что привычка, ничего особенного, он даже не поднимает взгляда к потолку. Но дело скорее в том, что даже если бы над ухом Мартина сейчас пронёсся скоростной поезд, он бы не повернул головы даже на один долбанный миллиметр. Он бы вовсе и не заметил приближающийся из-за спины неизбежности. Взглядом тараня ему одному доступную точку за гранью существования этой действительности, он слышит только гул заходящегося в лихорадке сердце, чувствует ослабевшие ноги и мерзкий пот, пробивающийся из-под футболки на взмокшей спине. Стеллаж – его незаменимая точка опоры. Точка опоры для всего существования, что вот-вот грозится сорваться вниз, спрыгнуть с краю пропасти – не к чужим ногам, а глубже, глубже, на самое дно, где даже удильщикам недостаточно непроницаемого света. Он должен на него посмотреть. Эта мысль яркая, ясная, обжигающая, почти что лишающая рассудка. Он должен, он может, он не хочет этого дела, будто бы при взгляде на горящее солнце, немедленно высохнешь, немедленно сгоришь – будто бы он, щепотка пепла, ещё не успел выгореть дотла.

И даже в этом крохотном праве ему снова отказано. Андрес движется, Андрес плавно, словно с постамента сходящая античная скульптура, поднимается с дивана, несменяемая перед глазами картинка меняется, инстинктивно вынуждая его перевести взгляд. Вынуждая его посмотреть.

Мартин чувствует, что начинает захлёбываться. Тёмные, грозные волны в несколько метро высотой накрывают с головой, давят, глушат, заставляют распластаться, растечься по единственной твёрдой поверхности за спиной – пола уже недостаточно. Он видел его всего несколько минут назад, когда так случайно открыл эту проклятую дверь. Теперь он на него смотрит. Смотрит не отрываясь, пока солёная вода болезненно заполняет глупые лёгкие, пока взгляд так и норовит затуманиться, ему приходится, – он так и не убрал с бока руки, – себя ущипнуть, сильно, колко, только бы не позволить чувствам растворить себя в стонущей кислоте. Это несправедливо. Несправедливо быть таким привычным, почти обычным, естественным, пока кто-то за тысячу километров, сбежав от окружающего мира на обласканный солнцем остров, день ото дня расщепляет себя на самые крохотные атомы и молекулы, самостоятельно выкачивает жизнь из некогда светлой головы, из сильных рук, остужает извечно горячую кровь. Он готов был забраться к нему в могилу и лежать недвижимо до последнего вздоха под парой метров сухой неподатливой земли – он только лишь не знал, в каком место стоит начинать пальцами копать. Это единственное, что сумело его остановить. А теперь он и сам всё равно, что мёртвый жилец, пока перед ним чинно расхаживает живой труп.

Его осанка, его руки, его статный величественный вид, его аккуратно растрёпанные волосы. Его лицо – щемит, ломит, и хочется разве что скулить от этого подавляющего чувства слабости. Неизбежности. От искреннего, жгучего, невозможного желания ненавидеть.

- Плевать, – сплёвывает, следом залпом осушая большую часть своей чашки. Чтобы говорить, ему нужны либо время, либо алкоголь. Но у него больше нет времени. У него уже давно ничего нет – всё отдал, самого себя отдал, и никогда не просил вернуть.

Расстояние сокращается, сходить с места всё равно, что на гору заталкивать огромный камень – шаг, ещё шаг, больше банально не получается. Просто шаг в сторону, потому что сбежать теперь нет ни единой возможности. Потому что он снова попался, снова в ловушке, огрызается, лает, но не смеет укусить. Плевать, что не хотел, если всё равно сделал. Знаешь, что сделал. Потому что «плевать» – это было о тебе.

- Зачем ты здесь?

Зачем ты здесь, если не хотел меня видеть?
Зачем ты здесь, если сам прогнал и велел никогда не возвращаться?
Зачем ты здесь, если успешно умер, если получил шанс больше обо мне не вспоминать, если вынудил учиться отпустить, если сделал всё возможное, чтобы тебя больше даже и мысли не было искать?

Вспоминать то, что было, всё равно, что вымоченными в солёной воде пальцами лезть во всё не стягивающуюся, рваную рано. Всё равно, что раз за разом вправлять на живую раздробленные кости, точно зная, что всего через пару секунд они вновь вернутся в своё неправильное состояние. Он прогнал его, и Мартин смирился, когда не смог спустить взведённый курок. Он умер, и Мартин научился каждый день, каждую ночь хотя бы на несколько неверных часов отправлять себя следом. Он вернулся, но в старой недоброй сказке заготовлена только одна роль для того, кто способен воскресать.
[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-04-28 22:49:22)

+1

9

Он все еще периодически слышит свист пролетающих мимо пуль, ощущает предательское дрожание собственных рук, сжимающих пистолет и страх, что был недостаточно хорош всю свою жизнь, чтобы умереть сегодня в монетном дворе. Иронично, что качество пройденного пути определяют люди, которые останутся после нас скорбеть и о которых мы задумались в самую последнюю секунду. Крик Серхио в наушнике точно бил прямо в сердце, заставлял задуматься готов ли ты стать тем самым подонком, причиняющим любимым абсолютную боль. И Андрес непроизвольно вспоминал их неидеальный план, который наверняка приблизился бы к такому же краху. Предполагая чью-либо смерть по собственной халатности, параллельно привязанную, он не мог допустить даже малейшего риска - в этом они были похожи, готовые пожертвовать всем остальным миром, лишь бы их маленький собственный оставался нетронутым. Андрес не заметил как реактор вышел из строя из-за слов и действий, которые должны были быть благом.

Он все еще чувствует металлический привкус осевший на деснах и свое состояние шока, когда пытаясь рассмотреть через плотный слой бетонной пыли номера машины, в которую его заталкивали, так и не поверил, что продолжает дышать. Тогда он усмехнулся сумасшедшей мысли, что рассматривая череду взрывов через призму телевизора косвенно причастные постарели бы от неизвестности. Кто из них зайдет завтра в твою комнату, словно ничего и не происходило? А Берлин планировал вернуться к Мартину, по крайней мере как только залатает множественные раны, потому что внезапно захотелось услышать каким он был самоотверженным, хитрым и расчетливым, потому что восхищение Мартина было совершенно особенным.
Но все пошло не по плану.

- Ты невыносим.

В руке плавно покачивается стакан с ударяющимися о грани волнами лихорадочного пойла, словно поддерживая идею друга он делает совсем небольшой глоток, с разочарованием замечая как быстро тот стал комнатной температуры. Еще один полушаг. Такой же медленный и хищный, что скольжения по липкому полу почти не слышно. До того момента, пока на расстоянии пятидесяти сантиметров не станет возможным воровство чужого дыхания и окружающего кислорода. Он непринужденно оголяет клыки, потянувшись через плечо Мартина к полке, чтобы оставить стакан, еще ближе, снимая слой пальцами слой пыли с книг. Так и замирает на несколько секунд, прежде чем повернет взгляд в его направлении, рассматривая словно под микроскопом неровный край растущих на щеке волос и чуть поседевшие виски - напоминание, что с каждым годом у них, как и у обычных людей, оставалось все меньше времени.

Кажется в прошлый раз они могли так отчетливо чувствовать запах чужой кожи в момент расставания, но не смогли в итоге придать этому значения. Ведь разум и чувства, голодные от любви, жаждущие преданности, они пытались забрать у времени всякий миг прикосновения и вцепившись когтями не желали отпускать. Андрес все еще вспоминает переполненные слезами стеклянные глаза, отражающие верхний свет антикварной люстры. И эта щенячья преданность - личная прихоть. Сейчас же на него смотрел грешник пытающийся скрыть веру в своего любимого бога.

Рука соскальзывает с полок, первой, второй, чтобы оказаться на плече и остановиться коснувшись края футболки. 

- Давно ты стал задавать такие вопросы? Разве мне когда-то нужна была причина чтобы возвращаться к тебе? - он не отпускает и голос уверенно произносит каждую букву, провоцирует каждым жестом. Легко и без вспыхнувших чувств, лишь с ощущением едва уловимой скорби наблюдает за дрогнувшей мимикой на чужом лице, - Просидев в гробу чуть больше года мне стало необходимо увидеться со старым другом. Возможно судьба посчитала, что нам пора встретиться.

Она так решала всякий раз, как Андрес находил себе очередную жену и покупал билет на самый дальний остров. Постоянно оставляя на стойке регистрации не только свою личность, но и цепкое прошлое в лице Мартина, он создавал себе непродолжительный хрупкий рай, который на части дробили обстоятельства - они же возвращали его обратно домой. Почти дразня и издеваясь Андрес добавляет чуть тише, словно нашептывает на ухо проклятье:

- Но если ты попросишь - я уйду.
[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][status]ищу жену[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/647995.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="ссылка на анкету">Андрес де Фонойоса</a></lzname> [/lzname][]покажу тебе фокус с исчезновением бриллиантов [/]

+1

10

bloc party - the pioneers (m83 remix)

На раскалённой арене песок неприятно трещит под крепкими, ловкими ногами, под тяжёлыми копытами, готовыми в любой удобный момент сорваться с места, оросить избытки времени багряной кровью проигравшего. Свирепый бык пугает настоящего матадора острыми рогами и немереной силой, а тот в ответ прячет свою юркую смертоносную шпагу, пока фортуна с завязанными алой лентой глазами раскладывает свои вечностью изрисованные карты. Коррида – это вызов заскучавшей смерти. Коррида – поединок равных, а эта история из другой, гораздо более невзрачной истории. Вместо шпаги – тяжёлый меч и непробиваемый доспех из жестокого равнодушия и чёткого ощущения собственной безнаказанности. Вместо рогов – яркие краски, кричащими узорами оплетающие беззащитное тело, расцеловывающие подёрнутое наивной верой вымученное лицо. У них тоже было общее золото. И больше десяти тысяч километров по воде, чтобы не знающий жалости конкистадор поставил на колени обретших обернувшегося в смертную шкуру бога. У него не было оружия, чтобы противостоять самого жестокому в природе хищнику. У него было лишь право отдавать и не просить ничего взамен.

Каждый чужой шаг – это застревающая между зубов мольба остановиться. Каждый чужой шаг – это вопящая над ухом неизбежность, это глупая вспышка замыленной скорбью памяти и рвущийся из лёгких призыв к жалости. Кроме жалости больше ничего и не осталось. Шаг за шагом, сантиметр за сантиметр он становится ближе, пока глупое сердце заходится в предсмертной агонии, так и норовя дрожащими пальцами прорывать себе путь наружу – врача! скорее врача!, пока душа-дура и не изрезала в клочья кожу, продираясь сквозь узкие прутья решёток-рёбер. Он подбирается ближе, но у Мартина нет возможности сдвинуться в сторону. Распят, спиною приколочен, ногами прибит к грязному полу, чужой взгляд вбивает гвозди в живую плоть не успевшего остыть тела. Это жестоко. Это бесчеловечно, да разве люди умеют подниматься из могил?

Неосознанно, нечаянно он задерживает дыхание – готов бы и вовсе никогда не дышать, умереть от удушья, только бы не слышать его запах. Тот самый, что годами преследовал его по пятам, каждый раз заставляя внутри что-то с грохотом проваливаться, что бередил в самые надёжные коробочки разложенные воспоминания, которыми не станешь ни с кем делиться, которые оставляешь только для самого себя и открываешь, разве что, в моменты самого громкого одиночества. Он не может отвести взгляд от его лица. Десять, девять, восемь – идёт отсчёт до того самого мгновения, когда Андрес снизойдёт до того, чтобы посмотреть ему в глаза. Одолжение. Милость. Преднамеренное убийство. Мартин давит в груди полный бессилия стон, потому что острая потребность разбиваться во имени чужого, только лишь ему одному предназначенного взгляда, режет не хуже до блеска отполированной бритвы. Он здесь, потому что слишком прекрасно об этом знает.

Заряд бесконтрольного электрического тока пробивает всё ещё крепкое плечо – Мартин вздрагивает, резкий разряд запускает после судорог остановившееся сердце. Необходимость немедленно спихнуть чужую руку в неравной битве сходится с предательской потребностью словно прирученное животное ластиться к сильной ладони. Он скучал по его рукам. Скучал по его частым, небрежным прикосновениям, всякий раз оставляющим на его загорелой коже невидимые ожоги. Так легко, и так правильно касаться – от чужих пальцев тонкие, но прочные нити, и ни единой попытки разорвать их, разрезать, сорваться. Если разрезать, найдёшь ли ты в следующий раз, куда следует вернуться?

Губы трогает неровная, больная улыбка – никакой больше чужой смертью ознаменованной свободы, круг за кругом, история повторяется, смешок за смешком, лёгкий смех перерастает в тяжёлый, безудержный хохот, что птицей с поломанными крыльями вырывается из груди, ударяется о стены тёмной комнаты, рвётся ввысь, но натянутый поводок обязательно вынуждает вернуться. Мартин смеётся, Мартин заливается смехом. Он не может остановиться, будто бы только что услышал самою смешную на свете шутку, будто бы с чужими словами в уши попал быстродействующий наркотик, яд, от которого не существует противоядия, рецепт противоядие от которого был изорван в клочья в тот самый день, в тот самый час, когда он впервые его увидел. Обречённый на погибель, обречённый на провал.

Кружка не выпадает у него из рук. Ослабевшие пальцы разжимаются, он позволяет кружке упасть. Стремглав пронестись вниз, вниз, углом больно удариться о босые пальцы ног – Мартин даже не морщится, не кривится от этой случайной боли, он продолжает смеяться, пока слишком крепкая посудина, – ему бы у неё поучиться, – не разбивается, наконец падает на пол, откатывается, что хватает возможности, разбрызгивая высокоградусную жидкость по и без этого привыкшему к её компании полу. Это даже не истерика. Истерика – это безотчётная невозможность остановиться. У его хохота имеется слишком ясная причина – чужая мерзкая ложь.

— Ты уже умер, Андрес.

Это же так просто, так очевидно, разве нет? Его голос, брызжущий, громкий, Мартин давит смех, чтобы несколько слов наконец смогли вырваться наружу. Он улыбается так честно, так открыто, пока обезумевший взгляд блуждает по лицу напротив, а ещё дрожащая от подавляемых смешков ладонь немного грубо укладывается на чужую щёку. Ему плевать, есть ли у него право это сделать – смех придаёт тщедушной храбрости, смех застревает в горле, чтобы позволить ему говорить.

— А, к сожалению, мёртвые не уходят, – в ищущем смерти теле нет места нежности, но он собирает её крупицы, достаёт из тайников годами хранимые остатки, чтобы большим пальцем ласково провести по чужой щеке. Он уже касался этого лица. Прежде, чем всё потерять, он позволил себе поставить ва-банк и с треском проиграл, но сейчас ему терять больше нечего. Он пуст, изничтожен, низведён до бесполезной единицы, что зря переводит кислород, у которой не хватает даже минимальной гордости, чтобы просить уйти человека, что сотню сотен раз при первой возможности выдворял его за дверь, словно провинившегося щенка.

— Они всегда вот тут, – пальцем коснуться чужого виска, чтобы у человека напротив не осталось сомнений. Чтобы дать точную ориентировку на тот самый момент, когда не что-то пошло не так, когда «не так» пошло абсолютно всё, когда хрустальный вымученный мир жизни хотя бы рядом разбился вдребезги, осколками сверкая в провожающих Андреса глазах. Он готов был мириться с разрешением просто греться в чужом свете ровно столько, сколько ему будет позволено, скромно тихо надеясь никогда не получить команды «вон». Но надежды имеют слишком горькую способность не осуществляться.

Ладонь сваливается к чужому плечу, в поисках новой точки опоры – начинается второй раунд, Мартин сгибается, едва ли не ударяясь лбом о всё то же плечо, заливаясь в новом приступе смеха. Смеха, медленно переходящего в израненный вой. Смеха, полного чистой, неприкрытой ненависти, – ненавидеть самого себя за то, что намертво привязан к человеку, что предпочитает держать тебя на привязи и тянуть обратно в тот самый момент, когда ты вот-вот начинаешь учиться без него жить.
[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-04-30 16:52:09)

+1

11

Смерть - логическое заключение единственно важного чувства. У этой смерти существовало что-то общее, что-то совсем едва уловимое для остальных: оставаясь окруженным армией и запертым в монетном дворе, сбегая от карающего правосудия на воле Андрес без всякой доли терпения старался отобрать у мира все то, что тот способен был дать. Каждый час на главной улице шумного Парижа или шуршание в стерильной тишине только отпечатанных купюр и пересчитывание, постоянное пересчитывание каждой банкноты, секунды, воспоминаний всплывающих раз за разом в голове, субъективная оценка их общего богатства и того, насколько ты будешь для кого-то дорог. Андрес хотел видеть это обожание когда потолок над его головой стал осыпаться от череды взрывов, когда притащил девчонку с собой лишь бы не оставаться в этом одиночестве. Он надеялся получать это каждый божий день, поэтому возвращался к Мартину, когда перманентная страсть его неокрепших браков улетучивалась. Он чувствовал, что биологическая смерть не самый худший итог из возможных. Там за плотной крышкой гроба для мертвеца не существовало понятия сожаления, чужого горя, такой глубокой печали, которой мужчина все никак не мог понять, не было и высших материй вроде Бога, прощения или наказания. Он отправлялся в чистый мир, выдраенный как его теперешняя квартира, не требующий никаких обязательств перед другими. Это был односторонний бессмысленный диалог - ему твердили про привязанность, волнение, какое-то волшебное отчаяние. Его каждый молил, не обращая внимания на трехметровый грунт разделяющий окоченевший труп и налитую кровью плоть, о возвращении. Но стоя перед истцом лицом к лицу, осознавая не до конца,  интуитивно, свою вину Андрес ощущал как на цыпочках подбирается принятие свершившейся по воле его чувств ошибки. И хотелось понять было ли в этом монологе хрупкой любви что-то от него, что он мог щедро пожертвовать самому Мартину и потом не пожалеть об этом. 

Он исследует это лицо - блуждает по диагонали, дотрагивается взглядом до каждой морщинки, рассматривает с сухим интересом дрогнувшие уголки губ и в момент исказившиеся в мученической улыбке. Помнит как люди чувствуют боль и как нелепо ее выражают: после смерти матери он потратил все свои ресурсы, чтобы Серхио стало легче, так не успев узнать цену скорби. Панический смех, безумный, проходится лезвием по барабанным перепонкам, а он почти не двигается, когда чужая рука ложиться на щеку, вызывая содрогание внутренней пустоты. И ты непроизвольно держишь пальцы на пульсе, отслеживая когда инстинкты начнут диктовать тебе новую стратегию: беги или замри.

- Ты так и не смог забыть, - он произносит это на выдохе, почти разочарованно.

Не важно насколько сильно ты страдал, не важно сколько раз перематывал нашу старую кинопленку, чтобы находить подтверждение того, что ради меня тебе стоит нажать на курок. Я блаженно улыбаюсь, когда коснется палец виска и снизойдет осознание того, как прочно засел в твоей голове. И медленно растворяется людская форма и я начинаю жить в тебе как религия, как идеология, вечная и обесценивающая саму смерть.

Он всегда вспоминал о Мартине с восхищением, наблюдая как тот держится со стойкостью оловянного солдатика рядом с ним и не позволяет себе рассыпаться. Никак нельзя было догадаться о пределах этой боли, которую мог бы вынести человек - приходилось наблюдать с научным интересом, под микроскопом и консервировать в состоянии полной неизвестности. И все вокруг старательно делают вид, что не замечают этого сознательного мазохизма. «Он любит тебя, все это время» - ерунда, банальная пошлость от которой хочется откреститься. Ведь если ты действительно любишь стоит ли молчать об этом десять лет? Но что-то треснуло и сейчас к ногам Андреса легли булыжники оставшиеся после Вавилонской башни - язык, который он не смог выучить, чтобы признаться в своих чувствах и мотивах, вынуждающих постучаться в одну единственную дверь одного единственного города.

Если бы он был богом, то наверняка милосердным. Руки веревкой обматывают чужой корпус, стараясь не уронить и без того обессиленного человека. Он ладонью касается между лопаток, чувствуя под ней влажную ткань, прижимая к себе, к своей груди чужую голову, разразившуюся в истерике. Улавливает как на кончиках пальцев оседают капли с его затылка и как близко им приходится быть сейчас друг к другу - на опасном расстоянии вскрывающим все старые раны. Пястьем пробирается между спутанных волос, по затылочной кости, надавливая на каждый восприимчивый нерв, пока ребро ладони не заденет мочку уха и не остановится возле угла челюсти. Понимает, что не в силах даровать успокоение и не отчаянно этого хочет. Присматриваясь к полу, одиноко лежащей у угла книжного шкафа кружке, вздыхает так, что грудная клетка поднимается чуть больше обычного - ботинки придется чистить заново, а рубашку, смятую под чужим лицом сдать в химчистку. Но он думает, что обязательно должен разделить этот траур.

- Не справился, да? - призывает его как минимум к раскаянию за свою слабость.  - Мой бедный Мартин. Я так желал, чтобы ты все забыл и, казалось, дал тебе для этого достаточно времени. И причин.
[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][status]ищу жену[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/647995.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="ссылка на анкету">Андрес де Фонойоса</a></lzname> [/lzname][]покажу тебе фокус с исчезновением бриллиантов [/]

+1

12

Вы когда-нибудь слышали звук ломающейся кости? Раньше, ещё до того, как обладание лошадью начало относиться к категории развлечений особенно богатых, а являлось жизненной необходимостью, сломавшей ногу скотине немедленно простреливали голову, потому что исцелить её не имелось никакой возможности, а прекратить мучения несчастного животного было даже не вопросом жалости, а настоящей ответственности перед ним. Одиночный, короткий выстрел как дань уважения славно послужившему зверю. Гулкий, оглушающий и очень точный – так звучат слова Андреса, снисходительно, с лёгким упрёком и сожалением звучащие у него над ухом. Но он же не неудачно оступившееся животное, верно? Мартину слишком отчётливо кажется, что позади щёлкает переломившийся хребет, от чего тут же подкашиваются ноги, перед глазами расстилается беспросветная тьма, и только находящееся в ненавистной близости тело позволяет устоять – временно, совсем ненадолго, пока его вновь не решат отпустить.

Это конец. Осознание приходит так неожиданно, так отчётливо, словно одинокий луч пробивается сквозь тяжёлые свинцовые тучи. Та самая точка невозврата, за которой весь предыдущий опыт, все робкие надежды, едва ли теплящиеся на подкорке сознания последнюю пару лет, всё в одночасье теряет своё значение, потому что можно сколько угодно верить в чудом спасшегося человека, но когда дурная камера вполне однозначно демонстрирует тебе бездыханное тело умершего, очень уж сложно продолжать верить в его неожиданный побег от смерти. Весьма иронично, что сегодня всё выходит совсем иначе. Это действительно забавно, что, став свидетелем воскрешения из мёртвых, Мартин явственно ощущает сжимающиеся у него на шее холодные костлявые руки.

Дамы и господа, леди и джентльмены, уважаемые сочувствующие и просто проходящие мимо, пожалуйста, позвольте украсть ровно секунду вашего драгоценного времени! Только сегодня и только сейчас, смертельный номер без страховки и намёка на мошенничество – на арене Мартин Берроте: вор, проходимец, эгоистичный паршивец, совершенно безумный, безжалостный кусок говна, мерзкий содомит, быть может, сносный друг, единственно преданный пёс и, что самое главное, человек, случайно подглядевший в журнале у старухи с косой дату собственной долгожданной кончины. Да-да, вы не ослышались! Вторая дата через тире уже призывно подала голос, пожелала заявить о себе и вот-вот будет выбита на самом дешёвом куске мрамора неровным инструментов мастера ритуальных услуг. Согласитесь, не каждый день такое увидишь? А в чём же секрет? – в неправильные руки вложенное собственное сердце.

Когда Андрес сказал, что тоже любит его на целых девяносто девять процентов, Мартину показалось, что он потерял десять лет своей жизни зря, когда все эти годы мог быть совершенно счастлив. Когда одного плёвого процента оказалось достаточно, чтобы разрушить эту с виду прочную, через долгие-долгие годы протянувшуюся связь, он захлопнул крышку ящика раньше, чем из него успела вылететь глупая надежда. Он позволил себе поверить, что девяносто девять процентов – это всё-таки не пустой звук. Позволил задуматься о том, что десятилетием слепой преданности заслужил право на самую хрупкую толику честности. Что он всё-таки и правда особенный. Что с ним сам сеньор Андрес де Фонойоса не станет юлить, подкладывать гвоздями набитую подушку, чтобы немедленно заставить оступиться, упасть, чтобы разбиться, окончательно и бесповоротно навеки привязав к себе – будто бы прежде он не был к нему привязан. Когда Мартин следил за новостями из Монетного двора, он уже точно знал о том, что, когда всё закончится он немедленно найдёт его, попросится обратно, станет умолять на коленях, только бы больше никогда не сидеть по ту сторону телевизора, всякий раз прощаясь с дюжиной лет своей жизни, стоит только экстренному репортажу заявить о возможной смерти одного из грабителей. Когда он получил сообщение о его смерти, его и без того шаткий мир мгновенно разбился, разрушался, на землю опустилась вечная тьма, а жизнь потеряла какие-либо краски. Он снова оказался на грани: безумия, безумия, безумия. Он лелеял, бережно хранил последнее, что от него осталось – любовь на девяносто девять чёртовых процента, заверение в собственной исключительности и обещание снова когда-нибудь встретиться. Мартин действительно мечтал с ним встретиться. Пусть даже в могиле, в следующей жизни, это не имеет ровным счётом никакого значения. Любые сомнения в чужой искренности не имели какого-либо значения до этих самых слов, прозвучавших не как приговор, как выстрел, как удар по табуретке под ногами оказавшегося в петле. Он забрал у него единственное, что оставил перед своим уходом. Надежду хоть когда-нибудь, хоть в одной из миллиардов миллиарда вселенных оказаться не только любящим.

За точкой невозврата проходит и точка контроля над своим телом: он всегда пытался хотя бы в его компании оставаться сильным. Андрес не любит слабости, и он делал всё возможное, чтобы искоренить, щипцами вырвать её из своей груди. Он ведь и правда был стойким, поддерживаемый исключительно собственной одержимостью, он мог годами терпеть одну пощёчину за другой, удар за ударом, просто чтобы иметь право стоять рядом, казаться рядом, быть достойным дышать с ним одним воздухом. Предохранитель ломается, и многогодовая тоска прорывается наружу. Мартин практически себя не ощущает. Кажется, он лицом утыкается в чужую грудь, пальцами крепко, до побеления сжимает рубашку, насколько это возможно, перекладывая вес своего тела на другого человека – стоять, стоять удаётся всё труднее. От былого обезумевшего смеха не остаётся и следа – он воет, ревёт во всё горло, не позволяя буре выбраться наружу, но опрокинутый, раздавленный волной разрывающего на части чувства, не способен противостоять её напору. Он почти что не чувствует слёз, те слишком быстро оседают на светлой рубашке, лишают возможности дышать, и думать, думать, думать. Прежде, чтобы не происходило, как бы этот человек не ломал его, не выкручивал и суставов кости, неживую сдирая кожу, Мартин никогда не позволял себе сделать чужим достоянием глубину собственной печали. Боли, изничтожившей его изнутри, с которой научился мириться, что сейчас, переливаясь через край, лишила его последнего, что могло у него оставаться после ухода гордости: его достоинства.

Тяжёлое биение дурного сердца заглушает звук собственных рыданий, Мартин даже примерно не может предположить, с какой скоростью мимо пробегает время. Он давит в себе этот крик, пытается заглушить из последних сил – у него не получается. Очень просто. Не получается. Наверное, Андрес посчитает его омерзительным и будет абсолютно прав в своём суждении. Мартин тоже считает себя омерзительным. Грязным, недостойным, тем, от кого стоит только лишь поскорее избавиться. Но как ведомое инстинктом самосохранения животное когтями цепляется за край обрыва, он пальцами впивается в чужую одежду, только бы не отпустить, удержать, на минуту, две, пять, ещё на чуть-чуть – стоит только хлопнуть входной двери и всё закончится. Он знает, что всё закончится. Знает. Знает, где лежит заряженный пистолет, заговорённый в случае опасности обезопасить, сохранить ему жизнь. Это уже не его выбор. Это закономерная неизбежность чужих слов, выбившая почву из-под ног и только теперь, спустя столько времени расставившая всё по своим местам. Нараспашку отворившая ящик. Очень сложно продолжать жить в иллюзии, если её создатель насильно вытаскивает тебя наружу.

- П-прости, - по буквам, по слогам, давясь собственным голосом, захлёбываясь в тщетной попытке остаться в его глазах в ответ с улыбкой и пониманием смотрящим человеком. Это, наверное, будет самым обидным. Обидно запомниться в чужой памяти по последней встрече, а не бок о бок пройдённому десятилетию. – Прости меня…

У него не выходит договорить. Прости, что не оправдал твоих ожиданий. Снова. Прости, что так и не смог забыть тебя, не смог залечить рану, не смог ограничиться рядом приведённых тобой весомых причин, что всё-таки не справился. Прости, что заставил вытерпеть всё это, тебе, вероятно, было очень неприятно испачкаться о чужую слабость, стать свидетелем того, что для твоих глаз вовсе не предназначалось, что вообще не должна была увидеть ни одна живая душа. Прости, что не смог любить тебя достаточно тихо, чтобы ты никогда об этом не услышал. Прости, что не сделал этого раньше, тогда сейчас тебе бы не пришлось ждать, пока вежливость позволит тебе наконец уйти. Но я помогу тебе, хорошо? Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Меньшее, что я бы хотел.

- Уходи.
[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-05-01 18:36:16)

+1

13

max richter - the quality of mercy

Незадолго до того, как Андрес решил разорвать этот союз в его жизни было утро - раннее, душное, очень сонное. Они сидели вдвоем в тени громоздких колон и почему-то вспоминали об отце, о глупой сказке про несметное богатство и несправедливости - Серхио любил излишне драматизировать.
«Мартин идет с нами?»
По тяжелому взгляду становится понятно, что нет. Брату не нравилась идея, что два психопата будут слишком долго находится в запертом пространстве вдвоем, один из которых чертовски зависим от другого. А Андрес наоборот видел в этом приятную перспективу. Они давно созрели для общего масштабного плана, будто это - апогей их общей истории.
«Его это сломает».
Его ставили в положение неприятное и несправедливое, давая выбирать между двумя ценными людьми, двумя идеальными планами и двумя существенными опорами в жизни. Толстая папка падает перед ним и Берлин, теперь уже принявший решение, понимает, что есть вещи, которые важнее его личных чувств, не дающие заснуть по ночам его брату, заставляющие переживать потерю год за годом. Собеседник напротив виновато опускает голову, но стопка бумаг преодолевает середину стола. И дьявол нашептывает верные слова о том, что в предательстве есть тоже доля любви, раз совершать его тебе так сложно. Он морщится от солнца поднимающегося выше границы крыши и представления будущего разговора. Он не помнит, что в его жизни был еще кто-то столь же важный.

Тяжелый и почти безразличный взгляд опускается с первым рвущем душу воем. Мартин сворачивается в его руках, очертания превращаются в смятый безобразный силуэт - жалкое подобие человека, отражение в разбитом зеркале того, кем он раньше мог восхититься. Он оттолкнул бы его и бросил в другой части комнаты, ведь Андрес видел так много слез, женских истерик, после которых хотелось сесть в машину и вновь оказаться вдвоем - на другом конце мира, разделяя общее будущее, в котором Берроте так искренне улыбался его безумным идеям. Возможно Андрес был не прав. На рубашке пуговицы натягиваются, пока под давлением чужого горя нить не выдерживает и не падает к его ступням. Дышать становится непросто. В его присутствии, в его панике, в этом отчаянье которое обволакивает в ответ на более крепкие объятия. Он прикрывает глаза и пытается услышать через неразборчивые крики и раскаяние, в каком ритме заговорит его собственное сердце - оно набирает темп, словно предатель выпускает табун лошадей и Андрес не разбирает его ладони вспотели или растирают по лицу чужие слезы. Он чувствует это через прикосновения, которые даже сейчас пробираются под кожу и почему-то будоражат. Это так страшно: испытывать тревогу и желание, ненависть и сострадание, это слишком тяжело понимать, что твои ценности и чувства играют разные партии из-за единственного человека.

И так ли выглядела страсть, тот единственный процент приводивший к печальным последствиям? Он переставал контролировать свои руки, хаотично блуждающие по плечам и шеи, по отцовски утешающие своего блудного сына. Дрожь передается через кости и ноги сгибаются в коленях - приходится сделать шаг назад чтобы не упасть то ли от того, что закружилась голова, то ли от ощущения давления веса. Пытается заглушить в себе раздражение от скрежета чужих зубов и проявить частицу милосердия, на которую только способен, - он молчит выразительно, настолько громко и сдержанно, что по черепной коробке проходит паутина из мелких трещин. Мартин затягивал его в хаос, топил в отвратительном океане из пересоленной боли, что мужчина готов прислушаться к его немногословной просьбе. Отделима ли страсть от страдания? Ему не приходилось задумываться о том каково это, когда разбивается чье-то сердце. Перманентная ненависть наступала быстрее. Стрелы амура казалось проходили по касательной и так и не умудрились оставить ни единого шрама, а как-то наоборот - превращали его в голодную гиену пожирающую чужую любовь. Вот эта, повышающая свою концентрацию, все никак не доводила до насыщения. А может тут и заканчивался весь долгий поиск счастья, которому он готов был посвятить последние тревожные года? Мартин так неприятно сжимает грудную клетку, что Андрес и сам готов зарыдать.

- Теперь не могу.

Ему не составляет труда перетащить и бросить, довольно небрежно, растерзанное тело на непримечательное кресло с потрепанной обивкой какого-то грязно-зеленого цвета. Оставить в одиночестве всего на пару минут, чтобы подойти обратно, забрать кружку, осторожно взглянуть на дверь и надавить - щелчок  и замок точно входит в разрез. Проходит на кухню и больше не пытается быть аккуратным. Рукава задевают грязную гору скопившейся посуды, когда кружку чуть ниже края заполняет вода с оттенком ржавчины,  а он чувствует себя почти таким же безобразным как вся жизнь Мартина, как его первопричина. 

Возвращаясь обратно замирает в проходе, но затем решается преодолеть расстояние вновь возникшее. И перед ним удачно скомпонованная икона призывающая к мученичеству, тому, что так плохо ему удавалось, рассказывающая историю о слабости к которой Андрес тянулся. За это время он не проронил ни единой слезы, лишь испытал фоновое раскаяние - казалось грехом любить взаимно но меньше, чем делал это Мартин.

Низкое падение, он опускается перед чужими коленями и вкладывает в руки кружку. Он держит пальцами его пальцы, потому что те еще трясутся, оставляя влажные пятна на ногах.

- Расскажи мне.

Не удастся больше молчать. Мне нужна правда, ядовитая и опасная, разъедающая все твои внутренности - крики о том, как ты меня ненавидишь и пытаешься каждую секунду забыть. Но тебе придется смириться, что я жив. И впустить призраков прошлого в свою крепость.

[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][status]ищу жену[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/647995.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="ссылка на анкету">Андрес де Фонойоса</a></lzname> [/lzname][]покажу тебе фокус с исчезновением бриллиантов [/]

+1

14

chris avantgarde feat. red rosamond - inside

И ни страха в груди не осталось, ни отчаяния. Острая, словно кислота изнутри выжигающая боль, от которой только собственные пальцы так и чешутся – разорвать бы одежду, кожу над грудной клеткой, глубже, раздвинуть удушающие рёбра, бесполезные лёгкие, вырвать сердце из обессиленной груди, чтобы не билось, глупое, не билось, не визжало над ухом, вырвать и выбросить в глубокое синие море, на растерзание любому желающему, только бы не слышать, не слышать, как отбивает свой похоронный марш. Смирение. Тесное, тонкое, неудобное. Потому что больше ничего и не осталось. Потому что просить, умолять не имеет никакого смысла – он просил, умолял, он душу раскрыл нараспашку в единственной, первой и последней попытке снять маску безымянной преданности, заговорить на языке неподдельной честности, любить во весь голос. Это конец и теперь он не станет противиться. В прошлый раз он продолжил жить по чужому приказу, в этот раз дополнительных указаний не поступило. Безразличие. Оно любезно подберёт лишние патроны, когда те случайно выпадут из дрожащих рук.

Он бы рад его оттолкнуть, рад бы вытеснить вон из комнаты, прямиком за дверь, выкинуть из своей головы, – но сейчас разжать скрюченные пальцы равно, что отобрать костыль у одноногого. Может только лишь тихо попросить да на чужую совесть понадеяться. Если тебе не нужен, ну так уйди, оставь, не возвращайся, ты уже мёртв, мёртв, так бы и жил мертвецом в чужой памяти, если рвётся верёвка у повешенного, его заново не отправляют на эшафот – ты зачем второй раз голову в петлю продевать заставляешь?

Чужая жалость – удар под дых. Растягивать мгновения чёрной муки слишком даже для него, – а, может быть, только теперь со взгляда Мартина спала мутная пелена обожания, оголила истинно человеческую жестокость? Слепец наконец прозрел и за новое чудо на всё тот же третий день придётся заплатить непомерно высокую цену? Он не просил об этом одолжении. Когда каждый вдох – это глоток раскалённого неутихающим пожаром воздуха, лучше твёрдым нажатием пальца содрать бесполезный пластырь с огромной, незаживающей раны. Он не готов – к такому невозможно быть готовым. Он просто устал, смертельно устал терпеть, изо дня в день перенося на измученной спине ношу с очевидно чужого плеча: он того никогда не хотел, он о того никогда не искал. Подожгли случайно, и оставили бороться с пламенем самостоятельно. А он не умеет, не научен, вот и не справился. Сгорел, сгорел дотла, выгорел изнутри, осталось только избавиться от копотью покрытой оболочки. Ну же, неужто ты не видишь, что под твоими руками больше никого и не осталось? Пусто, тихо, как пульс покойника.

А мертвецы не сопротивляются, когда их укладывают в неудобный гроб, закрывают крышкой и укладывают спать на глубину в пару метров. Он не сопротивляется, когда его волоком усаживают на кресло – всё ещё дезориентирован, он даже рук своих не чувствует, ног, он даже не уверен, что всё ещё существует. Слабое тело содрогается от пронзающих глотку рыданий – дёргается, словно препарированная лягушка под воздействием электрического тока. Затылком ударятся о в меру мягкую спинку, ладонью пытается заглушить сорванный голос, насколько способен крепко прикрыв рукою рот – сшил бы толстой нитью искусанные губы, только бы заставить себя заткнуться, замолчать, прекратить поток невыносимого звука. Глаза слипаются, закрываются сами собой. Ему плохо. Ему очень и очень плохо. Он пытается оглядеть комнату на предмет наличия в ней другого человека, – он всё-таки ушёл, да? Мартин слышал щелчок двери, вроде бы щелчок, а потом он исчез, оказал последнюю милость? – предпринимает тщетную попытку подняться на ноги, но только лишь заваливается в сторону. В такой слабой руке пистолет не удержишь. Он ловит себя на мысли, что больше не слышит раздирающего комнату воя – боль не ушла, боль всегда рядом, просто на рыдание не осталось больше сил. Он совершенно опустошён. Выпотрошен, готов к работе таксидермиста, если чужим потомкам понадобится его тело как пример удушающей глупости. Сейчас, он посидит ещё пару минуточек и обязательно со всем покончит. Пара лишних минуточек, это ведь ничего, не страшно, да?

Мартин вздрагивает, когда чувствует прохладную, немного мокрую керамику возле своих дрожащих пальцев. Не без усилия открывает глаза, почувствовав теплоту чужих ладоней. Сквозь непрозрачную дымку вырвавшихся наружу слёз, нещадный покрасневших глаз он видит слишком дорогое лицо и размышляет о том, что если он уже умер, тогда почему не услышал выстрела, отчего так сильно раскалывается голова?

- Я хочу спать.

Он - оголённый нерв. Он – открытая книга, выдранная из своей слишком яркой, кричащей обложки. Ему нечего ему рассказать, за него уже это сделали другие, как минимум один, совсем некстати решивший раскрыть свой рот человек. И Мартин практически на него не злится. Он устал злиться, устал винить кого-то ещё за то положение, в котором оказался. Он слишком устал, чтобы сейчас рассказывать банальную историю о том, как увидел падение единственного солнца, как жил во тьме без надежды вновь повернуться к свету. Мартин мог находиться с ним рядом, когда между ними находилась надёжная заслонка из неизвестности – он мог любить его совсем близко, не подавая вида, не мешая, не требуя ничего взамен. Теперь Берлинская стена пала. Ни единой возможности скрыться, спрятаться – он знает, что он его любит, а Мартин не умеет, не способен ему врать.

- Давай ты уйдёшь, а я лягу спать, – сорванный голос шелестит негромко, заплетается язык, а Мартин снова закрывает глаза, голову поворачивая набок.

Это же не враньё, верно? И самый отъявленный любитель прозы в последний день заговорит на языке отчаявшихся поэтов.

[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-05-02 18:01:40)

+1

15

Ощущая себя заложником двух выборов, еще непонятных, до этого неоднозначных, Андрес качался из стороны в сторону, потерявший равновесие на ветру, зародившимся в его голове. Он может начать действовать по старой схеме - действительно уйти и навсегда закрыть за собой дверь, ведь как говорят обыватели и шепчет личный опыт, незаменимых не бывает? Почему-то это опять не срабатывает с Мартином. Они вроде бы прожили одну маленькую жизнь на двоих, из всех возможных предпочли самую опасную и незаметно для себя, то ли под действием адреналина, то ли от взрыва дофаминовой бомбы, оказались примотанными друг к другу стальными цепями. Он не воображал какого это потерять человека столь близкого. Продолжать волочить за собой труп, видеть его лицо вплотную и так четко, будто на нем слой самого дорого грима, а на деле проклинать свои дрожащие руки, что те не способны разорвать звенья. Он смотрит на эти руки. Немного липкие на сгибах и до сих пор отнимающие его собственное тепло. Но Андрес даже не думает поднимать взгляд - слушает короткие просьбы и, будто произносит молитву преклонившись перед иконой, возможно заметить как его губы непроизвольными движениями пытаются выдавить из себя хоть какие-то слова, словно ими возможно загладить внутреннюю вину. Было слишком быстро. Щелчок переключателя и зародившаяся внутри боль, почти сравнимая с сочувствием, начинала надиктовывать другую тактику: подбирается ладонями к запястьям и отпускает настолько плавно, словно этот ураган все же выберется из черепной коробки  и снесет хрупкий карточный домик.
Возвышается над ним величественно, но уже не так беспощадно. Мартин так уязвим, а через эту слабость как никогда была заметна проекция собственного эго. Он почти уверовал, что непобедим, бессмертен в чужом сознании, что стал таким же грандиозным как архитекторы, но только в меньшем масштабе - его безупречный проект в виде мужчины, еле устоял после содрогания земли. Он держит в себе улыбку из банального приличия. Андрес знает, что будет глух к чужим мольбам, он вообще не любитель ситуаций, когда за него кто-то что-то решает, когда чужой язык диктует варианты из отчаяния, просыпается естественное желание сопротивляться.

«Давай ты уйдешь». Повторяется раз за разом мантра их встречи.
Если бы я мог.

- Позволь помочь тебе.

Немного отстраненный взгляд - необходимо отдалиться, чтобы не пасть жертвой не своих эмоций. Андрес понимает, что быстро теряет контроль и это порок, с которым приходилось мириться прежде всего ему. Привычка жить в изолированном мире лишь условной эмпатии, ведь тут логика, законы и нет хаоса - необузданного, летящего впереди него на скорости двести километров в час. Кажется сюда стоит впустить больше света - за окном уже наверняка выше крыш домов повисло сицилийское солнце, а тусклая, почти умирающая лампа высасывает из них жалкие остатки сил. Продолжающийся шум этажом выше, стоящая неровно и так пошло кровать, и серо-зеленый цвет обоев напоминает сарай, повесить бы петлю посередине, чтобы оборвать это мучительное существование. Он пройдется по комнате, обогнув каждый угол, рассматривая вещи без осуждения, но словно прицениваясь. Берроте после его смерти, после колоссального опыта воровства, мог обеспечить себе жизнь о которой мечтали многие, но видимо вещи теряют свою стоимость, идеи свою значимость, если по итогу приходится медленно умирать под тенью этого богатства.

Легко ли на самом деле было допускать это?

Уже по колено затянут в болото - выбраться из него почти невозможно. Это засасывает обратно в прошлое всякий день, который он старательно пытался забыть. И когда понимаешь, что достать себя из гремучей смеси грязи и воды невозможно, но продолжаешь цепляться за царапающие коряги, остается лишь надежда сохранить трезвость ума. Он ненавидит слабость и не способен принимать себя через нее, поэтому откровенность Мартина в моменты раздражает, а в другие успокаивает. Ему не дано любить так искренне и отверженно, но он жаждал этому научиться. Нужен был он, объятый своей ранимостью и уязвимостью, одним контактом, нечаянным, топивший обратно в трясине сомнения. Андрес поднимает его как тряпичную куклу, придерживая словно раненого бойца плотно за плечи, но без истерики процессия остановится в ванной комнате.

У двери, слегка расшатанной, оклеенные треснувшей плиткой стены, поворачивает заржавевший рычаг, чтобы плотная с самого начала струя разбилась о чугунное дно. Он закатывает рукава белой рубашки, будто оставался шанс испачкаться еще больше. Прикасается к холодной грани и почти горячей воде, а затем - к его телу, задирая край футболки и сбрасывая на пол. Движения резкие и отточенные, а Мартин зажат между раковиной, стеной и Андресом, пока тот не отойдет, намекнув взглядом на штаны и указывая кистью на переполненную чашу.

- Помойся.

Чудовищно, безжалостно и непоколебимо. У него нет чувств таких же пожирающих, страстных, и не хватает желания это понять, но помимо этого недостатка оставалось действие подтверждающие, что он тоже способен любить. По-другому. 

[nick]Andrés de Fonollosa[/nick][status]ищу жену[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/62/647995.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="ссылка на анкету">Андрес де Фонойоса</a></lzname> [/lzname][]покажу тебе фокус с исчезновением бриллиантов [/]

+1

16

То, что случилось однажды, обязательно повторится вновь, верно? И теперь это даже не обидно. Честное слово, совсем не капельки, напротив, хотя бы под конец Мартин может потешить себя иллюзией права сделать собственный выбор – высказать просьбу, которую всё-таки снисходительно исполнят. К тому же, если долго просить кого-то уйти, этот кто-то рано или поздно обязательно должен возмутиться и прислушаться, а сейчас речь идёт о невозмутимом гордеце – он должен был сделать это ещё несколько минут, ещё только в первый раз услышав о чужом нежелании его больше видеть. О чужой неспособности это делать.

Его руки лишаются столь противно желанного тепла, неуверенно удерживая чашку – наверное, напоследок наслаждаясь холодом металла, он будет думать именно об их ускользающем тепле, о том, что в первую очередь скучать станет именно о нём. Он иррационально открывает глаза, улавливая возвышающийся над ним взгляд – о лице, о его лице он тоже обязательно будет думать, будто бы оно вообще когда-то умело выходить из его головы. Мартин ловит чужой короткий взгляд сверху-вниз и непроизвольно всхлипывает. Ещё одна слабость, ещё одно предательство от собственного тела, так и норовящее напомнить о едва ли успевшей уняться буре, перевернувшей и без того погружённое в хаос тело, спутавшей провода сознания, вылепившей единственную, покрытую многочисленными выбоинами дорогу. Он чертовски будет скучать. Если ад действительно существует, его личное наказание мало чем станет отличаться от этой покрытой искусственным мраком комнаты – снова один, снова без него, и на этот раз в дверь уж точно никто не постучит.

Мартин фыркает, давит из себя это напускное безразличие. Почему-то для того, чтобы вытянуть из себя десяток самых едких, неприятных ответов у замыленного разума оказывается достаточно сил. Ты уже достаточно помог. Слепо убеждённый в собственной правоте, не спросив чужого мнения, умело отправил сражаться один на один с безжалостным пламенем, пожирающим каждый вздох, каждый взгляд, каждый миллиметр больной головы. На языке вертится катастрофическое количество вопросов, но все они сводятся к никчёмному «почему?». Почему, почему и за что. Но язык безжалостно онемел, и тысяча иголок стремительно врезается на скорости отсутствия света – Мартин скалится, но кто-то примет это за беспомощную улыбку. Скалится, но не смеет укусить в ответ.

Но он не уходит. Будто бы решив поиздеваться в исключительно собственной манере, растекается по комнате – Мартину не нужно поворачивать головы, чтобы знать наверняка, что именно он делает. Что он разглядывает. Любуется руинами собственноручно разрушенной жизни – развалины, это ведь так романтично, верно? Что-нибудь из области картин Фридриха, – я же знаю, что ты это любишь. Тебе это нравится. Я всегда был хорошим слушателем, хорошим учеником, чьи уши посреди самой глубокой ночи или самого яркого дня готовы были упиваться твоей любой, даже самой никчёмной мыслью, оборачивая её лентой чрезмерно изощрённого изящества – смотри, я сделал это для тебя, только бы хоть с того света услышать твою снисходительную похвалу. Ему больше не стыдно. Если слабость – это тоже искусство, то Мартин по меньшей мере Джотто ди Бондоне.

Он устало, неуверенно возмущается, когда его столь бессовестно, грубо поднимают с кресла – огрызается больше потому, что так надо, а не потому, что так хочется. Ему уже ничего не хочется. Только бы остаться наконец одному, но, если Андресу так хочется ещё немного позабавиться с ним перед уходом, он просто не может ему этого не позволить. В конечном итоге, именно для этого он всегда ему и был нужен, да? Как немая кукла, что ребёнок усаживает на кровать, стойко намереваясь показать ей своё самое лучшее представление, раз никто из взрослых не хочет этого увидеть – и он смотрел, смотрел долго, молча, не забывая аплодировать тряпичными руками, созданными будто бы только ради демонстрации глубокого восхищения. Восхищения им, разумеется. Даже сейчас, поверженный, вынужденный снова играть по чужим правилам, он не может им не восхищаться: восхищаться его выдержкой, его пробирающим до костей спокойствием, его равнодушием.

Новая точка опоры – холодная стена, покрытая подёрнутой трещина плитки. Стена, в которую так сильно хочется вжаться, с которой хочется слиться, окончательно раствориться, исчезнуть и больше никогда не существовать. Он просто наблюдатель. Так, скудный предмет интерьера, свидетель чужой бурной деятельности, что в голове Мартина не имеет ровным счётом никакого смысла. Голова, голова всё ещё безбожно раскалывается, и звук разбивающейся, бурлящей воды ни капли не способствует её успокоению. Может быть он решил помочь ему утопиться? О, это было бы чертовски красиво, практически кинематографично, попахивало бы низкосортной трагедией бульварных романов. Эта мысль ему определённо нравится – подходящий финал для такой же низкосортной истории.

- Да что ты творишь? – а вот это непонимание уже достаточно искреннее, даже громкое, будто бы перекрикивающее гулкий поток воды. Слишком сбит с толку, чтобы сопротивляться – ещё в прошлой, полной робкой надежды жизни он бесконечное множество раз представлял себе, как Андрес стягивает с него футболку. Обычно перед сном. Обычно. Грязно, мерзко, но это была та действительность, в которой он научился существовать, что слишком резонирует с его сейчас: Андрес стягивает с него футболку, а единственная мысль, что заполняет его голову – это острое желание просить его поскорее убраться вон.

Что, настолько тебе противен, что перед своим уходом решил снисходительно позаботиться о чужой гигиене? Мартин не двигается с места. Секунда, две, три, четыре. Это уже даже не смешно, не забавно, а чужая жестокость больно сдавливает горло. Остывающий труп не принято тыкать палками и уж тем более раздевать, но в вернувшемся с того света теле будто бы не осталось даже и намёка на святость или милосердие. Слишком. Слишком даже для него.

Это не разговор о стеснении или неловкости: он раздевался и перед людьми, которых знал в лучшем случае чуть больше часа. Это не новая ода приторной любви: он действительно хотел перед ним раздеться, сделать это иначе, в других обстоятельствах, контексте, сделать всё правильно и наслаждаться томным воспоминанием всю оставшуюся жизнь. Это история об исключительной беззащитности. Покорно, под не знающим возражения взглядом он кое-как, помогая себе сначала руками, а затем и ногами, стаскивает с себя штаны вместе с бельём, обнажая перед тем самым человеком не только обессиленное тело, но не совсем добровольно отказываясь от последней защиты перед чужим, проникающим прямиком в его голову взглядом. Нагой, уязвимый – в карманах не спрятать последние секреты, правд, и прятать-то там уже совершенно нечего. Он уже всё знает. Всё, до последней мысли, до последнего миллиметра.

Неуверенно, робко, будто с него не сняли только что всю одежду, а как минимум содрали наживую кожу, он залезает в успевшую почти наполовину наполниться ванну. Вода слишком горячая, вода обжигает, а, может быть, его просто знобит после вчерашнего вечера, сегодняшнего утра – не тянется к вентилю с холодной водой, терпит, поджимая согнутые в коленях ноги.

- Может быть, ещё и спинку мне потрёшь? – кроме собственной гадливости у него не осталось в запасе никакого иного способа защиты, и он сам отдал в чужие руки все свои карты. Не сегодня, не пару лет назад, а ещё очень, очень давно. Он показал все свои болевые точки, продемонстрировал ахиллесову пяту, что теперь безжалостно засовывает его в ванную, и почему-то совсем не торопится уходить. – Вообще, тебя мама не учила, что мыться человек должен в одиночестве?
[nick]Martín Berrote[/nick][status]иду нахуй[/status][icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/87454.gif[/icon][lzname]<lzname><a href="https://nevah.ru/">Мартин Берроте</a>[/lzname][]побуду вашим шафером бесплатно и без регистрации[/]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-05-05 16:02:20)

+1


Вы здесь » NEVAH-HAVEN » THE DEAD ZONE » beyond desolation


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно