США, штат Мэн, Хэйвен // Дерри 18 февраля — 18 октября 2020, ожидается местный мини-апокалипсис, не переключайтесь
19.10запись на крокодила и итоги флешмоба
11.10выходные фильмов советов, старт Челленджа и вторая часть "Искры"
10.10все на Челлендж!
05.10подводим итоге сентября и запускаем тему Быстрого старта для новых игроков
27.09подмен телами и походы в бар
22.09детство-детство, ты куда ушло? + челлендж по Властелину Колец
14.09спасибо, что не понедельник.
Пост месяца от Catherine Harper: Харпер отказывалась верить в свою беспомощность до самого последнего. Но раз за разом они заходили в тупик, и даже её руки начинали опускаться. Стоило только мелькнуть лучику надежды, как в следующий миг...
эпизод месяца: That's impossible!
Я ассоциирую себя с темой ассоциаций. Тоже внезапно заканчиваюсь.
(с) Ал
администрация: Diana, Eliz, Viola, Miles

NEVAH-HAVEN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » NEVAH-HAVEN » THE DEAD ZONE » [15.09.2008] haven, don't try to fix me, I'm not broken


[15.09.2008] haven, don't try to fix me, I'm not broken

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

don't try to fix me, I'm not broken

https://i.imgur.com/AyMgywY.png

Lucas KramerLesley Kramer
15.09.2008 •после полудня • Хэйвен, дом Крамеров, лесополоса


Hello, I'm your mind, giving you someone to talk to...Hello...
If I smile and don't believe
Soon I know I'll wake from this dream
Don't try to fix me
I'm not broken
Hello, I'm the lie living for you so you can hide...
*Don't cry...*
Suddenly I know I'm not sleeping
Hello, I'm still here, all that's left

Отредактировано Lesley Kramer (2021-03-21 15:12:09)

+4

2

Двадцать – это чудесный возраст, полный трепетных надежд и приятных откровений, что словно забытый кем-то включенный на кухне кран, наполняет зелёную жизнь до краёв, чтобы обязательно через них перелиться, растечься по полу любой доступной комнаты и сиять, сиять, сиять. Возраст, когда еда в сотню раз вкуснее, воды в тысячу раз свежее, а каждый стук сердца шумно раздаётся в ушах, когда кто-то другой подходит слишком близко, шепчет слишком тихо и смотрит слишком сладко. Когда весь мир только твой, и ты готов его со всеми разделить. Двадцать – это возраст, когда Лукас окончательно и бесповоротно отказался от мысли, что когда-либо уедет из этого будто бы даже самим Богом проклятого города.

На месте исчезнувшего старого всегда появляется что-то новое, но пока небольшой ресторанчик на одной из центральных улиц города, в котором он проработал официантом почти полные шесть месяцев, закрылся, а новый ещё не собрался открываться, приходится искать другое место, где согласятся оплачивать честный труд. И хорошо было бы найти это новое место побыстрее. Ещё лучше, конечно, было бы вообще ничего не искать и поехать учиться, но, если чему-то Лукас и успел научиться за прожитые двадцать лет, так это смотреть на жизнь взглядом самого убеждённого реалиста. Именно реалиста, не больше и не меньше. Попытки надеяться на лучшее уже давно перестали давать столь необходимое ощущение ожидания вот-вот наступающих изменений, а если позволять себе хандрить и отчаиваться – уж лучше сразу пойти и утопиться. Жаль, конечно, что Господь самоубийц не жалует.

Поехать учиться, на самом деле, хотелось очень и очень сильно, хотелось по самым различным причинам, одна другой весомей, но какого-то единственного «нет» оказалось достаточно, чтобы в одно мгновение разорвать на самые маленькие клочки последний шанс Лукаса на нормальную, во всей многозначности этого слова, жизнь. Даже мать была не то, чтобы очень против. И, наверное, Лукасу стоило бы побороться за своё место под солнцем, но Лукас не был бы Лукасом, если бы вообще мог позволить себе за что-то бороться. Храбрости не хватило. Да и сил, по сути, тоже. И желания – желание бороться уже давно вытекло из тела вместе с кровью из ровных, тонких рассечений, оставленных на коже хлёстким ремнём с массивной, тяжёлой бляшкой. Безусловно, всего через какой-то год он наконец станет полноценным членом общества, теоретически, обретёт определённое количество гражданских прав и сможет самостоятельно распоряжаться собственной жизнью. Но всё это исключительно теоретически. На деле, конечно же, не сможет, конечно же, не решится, и единожды приняв свою судьбу, разве способен он одним августовским днём проснуться совершенно новым, полным силы цветущей юности человеком? Вряд ли. Это не так работает.

Погода в этом сентябре выдала особенно душная, неожиданно жаркая, будто бы лето ещё не окончательно согласилось принять своё закономерное поражение и отступить на временный задний план. Излишне солнечная погода Лукасу никогда не нравилась. Дождливая, если честно, тоже, но разве погоду вообще могло интересовать его личное мнение? Он расстёгивает две верхние пуговицы ещё сегодня утром идеально чистой и выглаженной рубашки, – сам постарался, – а тёмный пиджак перевешивает через плечо. Какой вообще смысл приходить на собеседование в костюме, если пытаешься устроиться на автомойку? Быть может, поэтому его и не взяли? Слишком приглаженно выглядел для подобного места? Как бы то ни было, но неудача ранит не так сильно, если она входит в череду таких же прочих. Он ведёт поиски нового места работы всего неделю, не сегодня, так завтра обязательно что-нибудь попадётся. К тому же, автомойка – это уж точно не предел мечтаний двадцатилетнего молодого человека.

Дверь дома, как и обычно, не заперта, – в противном случае открыл бы своим ключом, – и Лукас по старой детской привычке с минимальным уровнем шума заходит внутрь. Привычное «Я дома» привычно остаётся без ответа, но это даже хорошо, это, безусловно, ожидаемо. Разуться, пройти внутрь. Время безостановочно бежит вперёд, приближая час возможно позднего, но всё-таки обеда, осталось только выяснить, будет ли этот обед проходить в кругу семьи или средний Крамер сможет пообедать в самой приятной из возможных компании – собственной. По скрипучей лестнице наверх, чтобы в первую очередь оставить пиджак в своей комнате, а затем убедиться, что Адама, как он вчера и обещал, дома нет. И слава Богу. Он расстёгивает следующую сверху пуговицу рубашки, но затем тут же застёгивает её обратно, подумав о том, что прежде стоило бы всё-таки уточнить относительно обеда. Есть после такого энергозатратного утра, на самом деле, уже очень даже хочется. Сестры в её комнате не обнаруживается тоже.

- Тебе чем-нибудь помочь? – замирает в дверях кухни, неуверенно засунув руки в карманы брюк и буквально в то же самое мгновение осознав, что очень зря решил обратиться к матери с этим вопросом. Вообще с каким-либо вопросом.

За двадцать лет жизни в семье Крамеров Лукасу удалось научиться по тембру голоса, по едва ли заметным движениям, по походке, по взгляду, по скошенной немного на бок домашней юбке определять, что прямо сейчас, в ближайшие несколько часов, а лучше целую жизнь, к матери лучше при приближаться. Не разговаривать с ней. Не смотреть в глаза. Даже не надеяться, что неважно чем вызванный гнев, словно открытое пламя, не перекинется на тебя.

- Тебя взяли? – от того упорства, с которым миссис Крамер намывает посуду, последняя, вероятно, вот-вот должна была рассыпаться в порошок. Она даже не поднимает головы.

- Сказали, что вакансия на самом деле уже закрыта, просто объявление ещё не успели отозвать, – врёт, только бы не сообщать о том, что снова облажался. Что снова не смог сделать то, на что она рассчитывала – будто бы подвёл её самым подлым образом.

Кухонный кран перекрывается резким грубым движением, и не проходит и секунды, как Лукас уже сбегает с места возможного распятия. Не нужно иметь высшее образование, чтобы понять, что мать определённо не в духе. Что на глаза ей лучше не попадаться, а об обеде не спрашивать – ничего, потерпит, не впервой.

В такие моменты Лукасу всегда обычно хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом. Не Адам, конечно, но ощущение, что любой находящийся поблизости человек станет самым лучшим живым щитом, не покинуло его трусливого сердца даже к двадцати, чёрт возьми, годам. Даже в двадцать лет Лукас всё ещё чертовски боялся собственной матери. Боялся настолько, что готов был пойти устраиваться куда угодно, делать что угодно, только бы смягчить её благостный гнев.

Из одной комнаты в другую, не на цыпочках, но так, чтобы ни одна половица в доме не выдала его стремительного перемещения. Он сам не может дать себе полный отчёт: ищет он младшую сестру, потому, что хочет защитить от изрядно возмущённой чем-то матери или же так старательно пытается защититься сам. Почему-то даже в её компании не так страшно. То ли есть перед кем держаться, то ли понимаешь, что каким-то невероятным образом в этом прогнившем под привлекательной обёрткой семействе каким-то образом смогло родиться столь прекрасное существо – не важно, что скажут другие, для Лукаса самое прекрасное.

Одна пустая комната за другой, он даже ещё раз проверяет спальню сестры – никого. Конечно, нужно было бы спросить у матери, не знает ли она о том, куда подевалась Лесли, – может быть вообще ушла из дома, – но нужно быть полным глупцом, чтобы в попытке убежать от дракона, снова залезать к нему в логово. Вариант не подходит. Лукас в бессилии останавливается прямо посреди коридора и с надеждой крутит головой по сторонам, будто бы просто проглядел то местечко, в котором могла бы спрятаться от всего мира девушка. Самая здравая мысль о том, где сестра могла бы быть, приходит, как это всегда бывает, в самую последнюю очередь.

В плотной рубашке на улице всё ещё немного жарковато, да и не дело это, слоняться по лесам в выходном костюме, но об этом Лукас даже как-то и не задумывается. Неудобно, правда, немного, но острое нежелание оставаться в доме один на один с матерью колит сильнее, нежели какие-либо размышления об удобстве. Вперёд по едва ли различимой тропинке, нагибаясь под крупными ветками и пытаясь не наступить куда-нибудь не туда – никогда нельзя быть уверенным наверняка, не водится ли кто-то особенно неприятный в соседнем лесу. В жизни вообще мало в чём можно быть окончательно уверенным. А если Лесли не найдётся и здесь, нужно ли ему будет поднимать тревогу? Или, что ещё страшнее, всё-таки обращаться с этим вопросом к матери?

Но Лесли находится там, где и ожидалось, и на одну проблему из бесчисленного списка Лукаса становится меньше.

- Я так и думал, что ты здесь, – он останавливается в паре шагов от отверстия в земле, а фальшиво-беззаботная улыбка вылезает как-то сама собой. – Не помешаю?

И спрашивает не из вежливости или, невероятно, хорошего воспитания, а потому что действительно готов уйти. Потому что, если Лесли скажет, что не хочет его сейчас видеть – он не станет задавать ненужных вопросов и просто вернётся на битву, с которой столь трусливо сбежал. У него, пусть даже в каких-то двадцать лет, уже нет цветущего, прекрасного будущего, как не было ни прошлого и нет настоящего. Но если существует хотя бы малейшая вещь, что может облегчить жизнь младшей сестры, он обязательно это сделает. Потому что это единственно важно.
[icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/613651.png[/icon]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-03-22 18:57:51)

+2

3

У нее нет ощущения боли, когда хлестко, с оттяжкой, зацепившись за край вязанной кофты, тонкая ветка ударяет ее по колену. Со стороны может показаться, что она движется наугад едва удерживая равновесие, что взгляд ее мечется не в силах сфокусироваться на одной мысли или физической точке. Угловатая, тонконогая, она почти пикирует поднимая носками ботинок рыхлую от жары землю и скромный ворох желтеющих листьев. В этой растянутой, кофте из полушерстяных ниток неимоверно жарко, виски блестят от выступившего пота, и сильнее пульсирует кровь прилившая к правой щеке. "кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую" - в памяти четко складывается фраза, много раз повторенная матерью, затем старательно прочитанная Адамом с той же интонацией уверенности и внушения, которую надлежало соблюсти главе семьи. А у Лесли болит только одна щека, выходит, она на рушила этот завет Господа, утратила положенную благодать смирения. Она замирает цепляясь рукой за шершавый ствол молодой липки. Ветра нет, хотя она с удовольствием напилась бы по-ночному холодным порывом. И все же, что-то толкает ее... не обида, не злость и даже не вполне осязаемая боль, увы, пока не в ее силах уложить в изощренном разуме простой алгоритм мотива и последующего действия Эвелин.

Она смотрит перед собой... если бы Адам, Лукас или даже сама миссис Крамер могли сейчас увидеть ее. Привычный облик кроткой, незаинтересованной в окружающем мире девочки, на мгновение преображаются, черты ее лица заостряются, а рот на долю секунды кривит неприятная улыбка. Ее глаза с широким темным зрачком, выдавали бы сильнейшее моральное напряжение, возбуждение,  предвестник вспышки - у кого угодно, но только не у Лесли. В ней не было ничего от тех детей, что ходили с среднюю школу Хэвена и болтали во время лана о новых треках для мп3 плеера. Но сейчас столь непривычный для Лесли образ остается скрыт от любого постороннего взгляда. И если она и прежде не слыла самой обычной девочкой, теперь и вовсе могла сойти за умалишенную. Никого, ни души, ни косого взгляда, ни гадкого слова, не увесистой пощечины, которой одарила мать, прежде чем решительно отвернуться к плите.

Лесли опустилась по узкому оврагу в низину. Здесь когда-то была землянка, и прежние обитатели этой местности как видно хранили здесь ненужную утвари, запасы еды, которые можно было убрать из дома, в первый раз Лес нашла здесь труху, когда-то давно бывшую одеялом или пледом. Здесь она могла отсиживаться днями, приходя домой лишь чтобы умыться и переночевать. Она забиралась в этот "схрон" и думала, дождавшись вечера и задрав голову в ясную погоду, ловила лунный свет и сияние звезд. И думала, без восторженного восхищения, спокойно будто зная наверняка, что там она бы нашла свое место и там было бы хорошо. Но учителя говорят, что она слишком много молчит, одноклассники поглядывают через плечо, предполагая, что дома ее муштруют, она спит на циновке и носит власеницу. А Энтони Стивенс заявил,что Крамеры, должно быть сектанты, или что-то вроде того... за что, конечно, незамедлительно получил затрещину от учителя и выговор за нетерпение  неуважение к одноклассникам и чужим убеждениям. Лесли не уловила бы сочувствия, даже если бы его проявил ко-то из равнодушных и скучающих сверстников, правда ее совершенно не задевали подобные намеки, она знала, что после уроков приедет Адам, они поедут домой, вечером после ужина сядут в гостиной на пол и будут играть в птиц - Лукас учил ее делать оригами, рисовать, средний брат будто и в самом деле задался целью передать ей все свои умения, хотела она того или.
Но она хотела бы летать, быть птицей или астронавтом и непременно оказаться в небе.

Со звучным, почти сочным хрустом под ногой ломается сухая ветка, пятка проскальзывает вперед и Лес катится к приступку, обдирая колена и локоть в попытке подстраховаться от опасного падения. А потом она как забывший вкус жаренного мяса персонаж, запертый в пеще те-а-тет со своей одержимостью, оказывается в темном сыром "мешке". Здесь, в темноте неспешно крадущихся сумерек, прохладе успевшей остыть земли, уже к третьему вдоху голова делается легче и яснее. Лесли садится на узкую дощечку, подбирая ноги, натягивая поверх испоротых ветками коленей тот самый колючий, жаркий свите. Чем реже она дышит, тем острее чувствует прохладу, и ей хочется вовсе задержать дыхание, тогда щека перестанет пылать и глаза не буде колоть непостижимая обида и немой, лишенный осуждения, полный одним только непониманием вопрос - за что?

- Это что? Что это такое Лесли - Эвелин крутит перед лицо дочери стеклянным шаром. Пенопластовый снег взмывает "ввысь" и оседает на папье-маше в виде сердечка с вензелями букв, складывающихся в слово "любовь". Она встряхивает шар и завораживающий танец искусственных снежинок повторяется, заставляя Лесли улыбнуться и отвлечь от главного - оценки угрожающего тона матери. 
- Подарок... от Джереми ....Джереми Бишопа из параллельного  класса... - она готова пуститься в пространный рассказ, возможно лишенный восхищенного придыхания польщенного вниманием подростка, но искренний. С матерью Лес всегда честна...по правде сказать, она и врать то не умеет, когда не знает как сформулировать или не решается сказать что-то неприятное - Лукас говорит это заметнее чем вспышка солнца в темную ночь. А Адам говорит, что это хорошо, потому что Господь любит только честных людей. Но сейчас вереница этих мыслей, нитями притянутых в тему подарка от одноклассника обрывается...пощечиной. Что-то звенит в правом ухе, отчего Лесли даже решает обернуться, неужели в кухне разился стакан.
- Как ты смеешь, как язык поворачивается так просто заявить... подарок... он кто тебе? К чему делать такие подарки девочке твоего возраста? Он что-то говорил тебе...вы были наедине?! - рот Лесли приоткрывается с каждым словом, в попытке дать волю объяснениям, но от чего-то челюсть почти не размыкается, причиняя боль в бесплотных попытках.
- Если я увижу у тебя что-то подобное...я  ....я... - она озирается, наверное ищет книжку...библию, из которой назначит мне наказание за такой суровый грех.... Хотя Лесли едва ли из полной горечи и ярости речи способна уловить в чем собственно мать обнаружила ее вину.
- Это шарик... - что-то щелкает в виске с этими словами, челюсть размыкается, но теперь Лесли кажется понимает откуда боль.
-  Это не шарик...это подношение - чего он хочет соблазняя тебя подарками...любовь - она брезгливо кивает на сувенир.  - Что может о ней знать твой сопляк одноклассник, мальчишка, которому... ты же даже не представляешь что он думает - она то знает точно, потому что мама обо всем знает лучше, больше - наверняка! Эвелин Крамер подается вперед, наверное в попытке звучать еще убедительнее, инстинкт опережает рассудок и Лесли подается назад. Оскорбленная мать не может не заметить перемену во ее взгляде, в глазах ребенка, который ее боготворил до сих пор. А теперь там пустота...непонимание! Из-за чертова подарка, взгляд женщины задевает гладкий купол шарика, а потом раздается оглушительный треск, от которого хочется зажать уши и зажмуриться. И Лесли бежит....

Наверное это было сродни выстрелу из стартового пистолета, за которым оставалось только стремительно двигаться вперед, не разбирая дороги. Сморгнув потому что подсыхающие глаза начали неприятно покалывать, Лесли качает головой.
- Она не должна была меня бить... - именно эта мысль уплотняясь с каждой минутой постепенно начинает занимать все пространство в ее голове. Разум обескураженный нелогичным, необъясним поступком, пропитанным жестокостью, словно влажная ромовая баба, не позволяет заметить появление брата, девушка фокусирует взгляд на знакомой фигуре, когда он оказывается рядом и спрашивает не помешает ли.
- Тебя послала мама? - ее взгляд обращенный в лицу брата, даже при острой необходимости не способен сделаться колким. Там как и всегда млечные звезды вселенной и множество мыслей.  Ты расскажешь ей, что я здесь? - звучит враждебно, хотя ни лицо ни ее поза не меняются. Лу - он всегда на стороне младшей сестры и часто отвлекается на глупости в которые она его втягивает, хотя он уже взрослый - по крайней мере так их совместное времяпровождение выглядит со стороны посторонних семье людей. Лесли поворачивается, заправляя волосы за уши - материнский жест - и открывая брату сухое лицо с ярким оттиском пальцев, оставивших на тонкой, бледной коже уродливую печать материнского деспотизма.
- Она не должна была? в этот раз звучит как вопрос, но не  к тому человеку обращенный.

Отредактировано Lesley Kramer (2021-03-17 22:23:19)

+2

4

Это странная, зачастую общечеловеческая черта – терпеть, терпеть до последнего, оголяя перед заносящей железный прут судьбой испещрённую кровоподтёками спину для нового удара. Терпеть, в жесте проигравшего склонять перед участью голову, терпеливо дожидаться того самого момента, когда терпеть нет больше никакой возможности – до той самой красной черты, после которой только выжженные поля, присыпанные мелкой стекольной стружкой и острая необходимость бежать по ним босыми пятками. Почему-то потерпеть самому всегда кажется вполне приемлемым. Поплотнее сжав зубы, сделать ещё полшага в сторону пропасти. Потерпеть самому почти естественно – я знаю, что я жив, что я ещё мыслю, что выдержу ещё немного, и ещё, и это почти что ни капельки не страшно. Самому, если честно, не так уж и страшно шагнуть в могилу: впереди хоть вечное наслаждение, хоть беспросветной небытие, это, в принципе не имеет никакого значение. Терпеть самому – это всегда более-менее по силам. Видеть, как приходится терпеть кому-то другому – это облить дрожащее сердце бензином и поджечь. Кому-то другому, кому-то близкому, кому-то родном из-под кожи.

Стоящему на одну ступень выше тебя можно либо завидовать, либо радоваться. Для первого не столь уж многое и требуется: достаточно просто быть человеком. Для второго, между тем, необходимо что-то немного большее, что в своём чистом виде не у каждого ютится в голове – и что уж тут лукавить, даже Лукас никогда не мог полностью избавиться из покусывающего, тёмного чувства зависти. Зависти к сестре, разумеется, что, родившись вместе с ним в одной семье, оказавшись с ним, пожалуй, в одних и тех же условиях, никогда не оказывалась в его потрёпанной шкуре – и вряд ли когда-нибудь вообще сумела бы это сделать. Когда ты сам ещё ребёнок и в окружении охающих и ахающих взрослых впервые смотришь на маленький живой свёрток в чужих руках, ты и представить себе не можешь, что тебе теперь вообще полагается делать. Тебе просто интересно. Просто хочется быть рядом и этого будто бы достаточно. Затем ты год за годом наблюдаешь за тем, как свёрток прекращается в сначала маленького, потому уже побольше человека – ты привязываешься к нему невидимыми нитями и вряд ли в мире существуют хотя бы единые ножницы, способные их перерезать. А потом ты просто чувствуешь, – ни в коем случае не «понимаешь», – что что-то начинает идти не так. Что на этого маленького человека всё также окружающие взрослые смотрят как-то совсем иначе, чем смотрят на тебя. Разговаривают иначе. Ты видишь, что для того, чтобы становиться старше год за годом, совсем нет необходимости влезать в ту шкуру, в которой ты ютишься уже множество лет. Что у кого-то, – уже не такого маленького, – имеются какие-то странные, недоступные для тебя привилегии, что на самом деле, твой путь единственно возможным не является. И ты живёшь, живёшь, не забывая оглядываться назад. В твоей душе коренятся непонимание и зависть, разрастаются, занимают всё возможное пространство и не позволяют больше свободно дышать. И с этого момента у тебя остаётся только два пути: путь любви и путь ненависти. И как же чертовски сложно отказаться от ненависти.

- Нет, – в подтверждение своим словам ещё пару раз горизонтально машет головой. Ему хочется сказать, что сам он от матери сбежал, но данная откровенность прозвучала бы из уст двадцатилетнего парня как-то слишком унизительно даже для Лукаса.

Выбрать путь любви – это не желание, это необходимость. В мире отчаянной боли и страха, где от каждого случайного шороха в бешеном ритме заходится сердце, когда ненависть растеклась по телу не исчезающими шрамами, очень сложно не попытаться найти хотя бы самый тусклый свет в конце слишком длинного туннеля. На его месте, пожалуйста, почти каждый бы озлобился. Словно побитая уличная шавка цеплялся бы за брючины прохожих, но его некогда молочные острые зубы уже давно спилены, выбиты, а коренные всё никак не желают показываться наружу. Будто бы так проще. Проще терпеть.

Дневное солнце прекрасный наблюдатель и не менее замечательный детектив. Оно с особым интересом пролезает в земляную низину, будто бы в местах, где быть ему как бы не предназначено, находиться ему интереснее всего – освещает дряхлые остатки чужих запасов и девочку, скрывающуюся от чрезмерно жестокого и непонятного мира. Высвечивает красное клеймо на девичей щеке, что слишком сложно с чем-либо перепутать.

Не можешь победить своего врага – встать на его место – сделай его своим другом. У него с самого начала не было шанса заполучить то, что с самого начала было у Лесли: спокойное детство. Относительно спокойное, конечно, как минимум через призму воспитания Крамеров. Они изначально стояли на слишком разных позициях, Лукас всегда был вынужден смотреть на сестру снизу-вверх в этой деформированной семейной иерархии. И он смотрел. Смотрел, пока внутрь год за годом вырастали обида и зависть, смотрел до тех самых пор, пока необходимость пусть самой малой отдушины в этой жизни не выжгла эти сорняки до самых корней. Ему не придётся смотреть на неё снизу-вверх, если он будет стоять рядом с ней. Стоять хотя бы иногда, пока принимает из детских рук изрядно потрёпанный кусочек бумаге и с ему одному понятным терпением объясняет, в какой именно момент ей нужно было загнуть уголок в обратную сторону. Если он будет рядом, она сможет подышать этой свободой и за него тоже, верно? Подышать, пока малышку Лесли тоже не посадят на крепкую цепь – бессознательный страх, во весь голос кричащий с чужой покрасневшей щеки.

- Не должна, – Лукас хмурится, пытаясь удержаться от в мгновение ока переполнявшего сердце возмущения. Это сейчас делу не поможет. От его недовольства вряд ли будет какая-нибудь польза. Он подходит к самому краю оврага, в акте размышления и попытки накатывающего недовольства, – теперь самому не значит терпеть неудобство другого, – задирает голову к самому солнцу, делает глубокий вдох.

Мысль о чистоте брюк отправляется на подкорку сознания, до неё ему сейчас нет никакого дела. Он аккуратно спускается в овраг, – места, правда, не слишком много для двоих, – между делом также пачкая некогда белую рубашку, чтобы как-то усесться рядом с сестрой. Не разговаривать же с ней, глядя с высоты уровня земли и собственного роста. Не дело это.

- Никак не должна была, – со столь близкого расстояния на алый отпечаток пальцев смотреть ещё труднее. – Расскажешь, что произошло?
[icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/613651.png[/icon]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-03-22 18:57:40)

+2

5

Она не слышит природы, не понимает течение времени как-то особенно. Всё в ней такое же как и в других сверстниках, разве что сосредоточиться удается сразу, по щелчку, а вот разозлиться до вопящего крика или захохотать, утирая слезы, она не может и не понимает "механизм" столь сильного проявления эмоций. В отличие от братьев, даже от матери, ей не доступно понятие "спустить пар". Этот млечный, горячий туман, просто наполняет ее изнутри, оседая тяжелыми каплями влаги изнутри и заставляя чаще отводить глаза. Собственная растерянность и неспособность "пережить" то или иное чувство полноценным выплеском, не важно какой заряд положительный или негативный,  влечет за собой логичную обособленность. И вот получив затрещину от матери, девочка уходит, но не туда, где найдет сочувствие и поддержку, не туда, где встретит поучительное осуждение или совет полный призыва быть взрослой и понимающей. Она идет туда, где не будет никого и ничего - именно здесь ей спокойно. Здесь для нее нет угрозы оказаться перед лицом совершенно неожиданной, неинтерпретируемой активности, которая возможно потребует от нее какой-то логичной и яркой реакции. Ведь на такое ей нечем ответить. Она привыкла думать, складывать логические цепочки, синтезировать и вычислять алгоритмы, а не реагировать по наитию. Сейчас ей предстоит осознать, оценить и принять возможно кардинально переменившееся отношение к себе в рамках семьи.  Но Лесли знает, что мама любит ее, что Адам и Лукас заботятся и любят ее искренне и с ненавязчивым вниманием. Это аксиома, как будто при рождении, при первом взгляде на гостиную этого дома, кто-то незримый шепнул ей "это твоя семья, они любят тебя и всегда будут любить", а ей осталось только принять это обещание и прожить с ним счастливо даже не замечая тех обстоятельств, которые день за днем приводили ее к  сегодняшним переменам.

Лесли Крамер не была особенной, как бы в этом не старались убедить ее врачи, учителя и Эвелин. Она была совершенно обычной и уж, конечно, не могла спасти семью от алым рассветом возникшего на горизонте краха.  Эдвард любил ее, как и сыновей, пожалуй, он был хорошим человеком, но в жизни так бывает - быть хорошим - недостаточно для счастья.  Лес всегда видела строгость матери к братьям, не могла не заметить того, как изменился Адам со временем  - правда понимать саму эту перемену она начала недавно. Но все это было так, а не иначе, а значит было правильно. Правильным же ей казалось, что старший брат в 20 лет не тусуется со сверстниками и не приглашает девушек на свидания, а учит ее делать оригами, читает с ней книги или декламирует библию матери и старшему брату. Ведь иначе и быть не может - раз все так устроено в ее семье.

Если я увижу у тебя что-то подобное...я - воспоминания о словах матери и дернулась всем телом так, будто получила удар, но в этот раз ждала его и знала, что будет больно. Лукас не просто стоит в стороне - он никогда не стоит в стороне. Даже Адам взирает на нее и брата чаще занимая "почетное" место в правом кресле в гостиной, когда они проводят вечера все вместе.  Ей невдомек, что для большинства членов семьи этот досуг - испытания, для нее нет... для нее это норма - привычный уклад жизни. "Лесли, милая, прочти абзац" - привычное обращение матери с улыбкой, но не то, что было сегодня. Лицо Эвелин исказилось в какой-то неконтролируемой гримасе боли и обиды. "За что?" - когда Лесли готова хрипло произнести эти слова вслух, отражение именно этого упрека она увидела в блестящих яростью глазах матери.

- Она считает это грехом, я сделала что-то настолько гадкое... Джереми Бишоп подарил мне шар... тот, знаешь стеклянный, в котором поднимается снег в водяной пустоте, когда переворачиваешь вверх ногами и там слово "любовь", не может любовь быть грехом, я помню в библии говорится Любовь - это всё, а она ударила меня ... - это не звучит зло, сбивчивый не самый подробный и понятный рассказ, о событии приведшем Лесли в это укрытие.
- Даже здесь не могу думать - она хмуро трет щеку, шипит от боли и отворачивается, позволяя волосам скрыть лицо.
- Тебя тоже били... за что? - ее прямота всегда смущает, особенно тех, кто не знает ее. Но брат должен был привыкнуть к этой откровенной, почти вызывающей искренности. лесли поворачивается в брату и смотрит так, будто именно от него ждет разъяснения мотивов материнской жестокости. На лбу пролегает морщинка, задумчивость и собранность на максимуме.

Она уже никогда не станет младшей любимицей, тихим, мечтательным ребенком, искры выбитые пощечиной в одно мгновение спалили нимб безмятежности, водруженный над  головой Лесли матерью в день ее рождения.Лесли хорошо помнит заповеди и все, что написано в библии о первородном грехе, ей 14 она читает больше, чем тридцатилетние учителя в ее школе. Но пока не знает, что в самом деле во много этот день станет для поворотным... для всей семьи Крамеров.
- Тебя били... и ты не уходил... ты не думал как я, значит точно знаешь... за что? - она сейчас одновременно признается Лукасу в том, что его наказания были ею замечены и в том, что она считала это само собой разумеющимся.  И все же последние слова звучат резко, почти обвинительно - он старше, он знает и понимает мотивацию матери, Лесли не знает, чем она не угодила. Девочка, привыкшая быть солнцем в семье, где густые, тучные облака скрывают больше, чем можно представить. Наверное где-то в глубине ее существа, то, что не было потеряно в давнем столкновении бед, говорило ей, что перемены неминуемы. А  она помнит  из какого-то вильма, который разрешили смотреть вместе с Лукасом и Адамом, что  перемены — это всегда к лучшему... На самом деле это означает, что с тобой произошло нечто, чего ты вовсе не желал....

Хотя едва ли сейчас можно было загадывать на будущее, но Лесли хочет допустить, что мама извинится, обнимет и скажет как была не права - пусть никогда прежде она ничего подобного никому не говорила и всегда была права, но разве моет быть что-то страшнее этого несправедливого щелчка по лицу?! Ее рассуждения лишены гнева - только непонимание и неверие.

+2

6

Как часто ему приходилось слышать слово «грех», упоминать его в своих молитвах, разыскивать его пронырливые корни в своих собственных поступках? Мир окутан бесчисленным количеством грехов, семь из них коронованы самым страшным венцом, но ни один из них никогда не вверялся ему как причина для покаяния. Для Лукаса у любимой семьи в распоряжении всегда имелся свой собственный, особенный грех – неповиновение. Исключительный грех для исключительного мальчика, никогда не поднимавшегося со сбытых колен. Привыкшего по одному лишь только взгляду подставлять и первую, и вторую щёку. Грешником нельзя быть только наполовину: либо ты с головой окунаешься в пучину греха, либо и вовсе не имеешь повода для подобного именования. Человечеству давно уже пора признаться – грех никогда не был ориентиром для кающегося. Грех – это способ управления: от управления целым народом до одним-единственным членом семьи. В глазах матери Лукас всегда бы ужасным грешником. Раз за разом ей было выгодно вверять несчастному то, к чему он не имел никакого отношения.

И любовь, видимо, тоже грех. Не всегда, конечно, а только лишь, когда это уверенно необходимо. Любить Крамеру Крамера, стоять друг за другой горой и каждую свободную минуту находиться в компании друг друга – это благо. Любить кого-то из внешнего круга, принимать чужую забуду и отдавать её взамен – это грех. Простое уравнение, за границы которого нет возможности выбраться, как не сбивай костяшки в кровь, не стаптывай подошву ботинок. Семья – это прекрасно, семья – это высшее благо и ценность, но внешний мир манит яркими красками и белыми хлопьями стеклянных шаров. Ему сложно было смириться с невозможностью выйти за границы стеклянного купола, из-за которого очень удобно наблюдать за окружающим миром, из которого до безумия сильно хочется выбраться. Смириться в связи с несуществованием права выбора. Но у неё же всегда было это право, верно? По крайней мере до сегодняшнего дня.

Лукас ловит себя на мысли, что, вероятно, очень хотел бы увидеть этот самый шар. Не потому, что тот стал причиной для неожиданного падения Лесли до его собственного, низкого положения, – ни в коем случае, – а потому что было в этом чужом жесте что-то тихое и прекрасное, к чему ему самому уже как пару лет не позволено было притрагиваться. Что-то не крамеровское. Что-то, чего их матери всегда оказывалось достаточно, чтобы за пару поспешных мгновений из доброй христианки превратиться в надзирательницу в детском приюте, определённо оставшейся не в восторге от того, что её подопечные тащат в общий дом всякую гадость. Лукас слишком хорошо понимает абсурдность сложившейся ситуации. Понимает её неизбежность.

И чужая прямолинейность ни капли не смущает. К особенностям общения Лесли он привык, как привык к тому, что солнце поднимается на востоке, а опускается на западе – естественно, да и разве может быть как-то иначе. Это не самый страшный вопрос, которой он когда-либо боялся от неё услышать. Далеко не самый. Но пауза несколько затягивается, и Лукас делает продолжительный вдох и такой продолжительный выдох – совсем не потому, что смущён, а попросту не знает, что ответить.

Правда – странна штука, за которую борются слишком многие и которая на деле мало кому нужна. Правда – это вовсе не то, что стоит выпаливать сходу, рассказывать всем и каждому и выставлять на показ. Чаще всего правда – это самый страшный яд. Причина катастроф и разрушений, что глупая совесть решила выпустить наружу, будто бы почувствовав себя Пандорой. Хочет ли она услышать от него сейчас правду? Что, претерпев столь многочисленное количество наказаний, Лукас так и не понял, за что получил хоть одно из них? Почему вещи, зачастую не требующие даже самого незначительного внимания, вызывали у матери столь остервенелую реакцию? Почему старший брат, вместо того, чтобы подать руку утопающему, только поглубже затягивал в этой мутный омут отчаяния? Лукас никогда не понимал, за что. Почему именно для него Господь уготовил так много самых тяжёлых испытаний. Год за годом повинуясь капризом рока, он шёл навстречу беспросветной предсказуемости и уже очень давно разучился задавать вопросы. За что? Когда тело ноет от каждого случайного движения, когда начинает физически тошнить от собственной беспомощности и ты не помнишь дня, в который последний раз видел свою кожу без очередного синяка, ссадины или пореза, «за что» не особенно-то и имеет какое-либо значение.

- Знаешь, – он отводит взгляд куда-то в сторону, куда-то ближе к небу, пусть даже на самом деле не слишком куда-то вглядывается. Ведёт головой в сторону, подбирая правильные, необходимые слова, – у каждого события, происходящего в этом мире, есть повод и есть причина. Например, на каждый твой день рождения я дарю тебе подарок, верно? И в данном случае день рождения – это повод, чтобы подарить тебе подарок. Но причина, она как бы всегда немного глубже, что ли. Причина моего тебе подарка – это то, что ты моя сестра, я тебя люблю и хочу сделать тебе приятное.

Ей не нужна его правда. Правда, если честно, и ему не особенно нужно, но она рвётся на свет, острыми когтями прорывая себе путь наружу – жаловаться грешно, Лукас, если тебе что-то не нравится лучше помолчи, тебя всё равно никто об этом не спрашивает. Но теперь ведь спрашивают. Кажется, впервые в его жизни хоть кто-то задал ему вопрос, на который прежде он, кроме как «так надо», не мог дать какого-либо ответа. Вопрос, которому должно бы всколыхнуть в юной душе что-то, что позволило бы вырваться наружу из этой стеклянной клетки. Но на выжженных равнинах нечему колыхаться.

- Каждый раз, когда… мама хотела меня наказать, – всё ещё с аккуратностью сапёра выискивает правильные слова – «бить» застревает в горле, – у неё обязательно находился для того повод. Чаще всего она либо сама его объясняла, либо я потом догадывался, что и где именно пошло не так. Но вот причина… – снова вдох, снова выдох и глупая, глупая нервная улыбка, раз за разом приклеивающая к губам в самый неподходящий момент. – Я не знаю за что, Лесли. Я не уходил, потому что так надо, но почему надо – я не знаю.

Ему, как старшему брату, нужно было бы поддержать авторитет матери в глазах сестры, но язык никак не соглашается это сделать. Потому что у него накопилось слишком много вопросов. Потому что, если он не способен их задать, это обязательно должен сделать кто-то другой.
[icon]http://forumupload.ru/uploads/001b/0d/bc/64/613651.png[/icon]

Отредактировано Lucas Kramer (2021-03-22 18:58:58)

+2

7

Ей говорили, что Господь есть, и разве могла Лесли сомневаться в этом, входя в ярко освещенную церковь с резным распятием в центре алтаря. Разве так складно говоривший пастор мог быть не прав, к тому же мама всегда повторяла его слова с особенным тщанием, имитируя интонации, вознося руки к небу в прославлении имени спасителя. Едва ли они и остальные жители Хэйвена, стали это делать, будь всё ложью. Ведь было бы в самом деле невозможно глупо и уж совсем бесцельно сделать из сказки столь правдоподобный культ.. религия. Да Лесли определенно в свои 14 находила во всем логику и таже схему существования, в текстах псалмов была мелодика, в звучном "Аминь" была уверенность. И в ее светлую голову, не обремененную эмоциональным багажем не укладывалось, что на деле она может сомневаться в словах пастора, учителя, капитана полиции, проводившего у них в классе занятие по самообороне, или в материнских словах. Эвелин всегда с момента первой осознанной фразы была для Лесли непререкаемым авторитетом. Младшая из Крамеров внимала ей пожалуй с большим воодушевлением, чем кто-либо из братьев. Хотя едва ли к Лес такое определение было применимо. Она была и оставалась спокойной и вдумчивой, в собственных мыслях сдержанной и совершенно ровной, холодной в проявлении эмоций.  Это тоже было нормой - нормой той жизни к которой она привыкла за прожитые 14 лет. Иначе быть не могло. "Иначе"... Странным образом это слово обретало не только значение - загадочное предчувствие чего-то неизвестного, нового, но и плоть. Оно становилось осязаемым, обретает четкий силуэт и выходит навстречу в узком кожаном плаще, протягивая руку в жесте приветствия. Но мама, учителя, братья, психотерапевт, все повторяют, что говорить с незнакомыми нельзя, что посторонние могут быть опасны. Лесли не боится, не тревожится тихими переговорами одноклассниц с задних парт, она верит что НАДО именно так и никак по-другому. Но сегодня, после хлесткого удара, когда перед внутренним веком вспыхнули пластиковые хлопья искусственного снега, она подумала, что "иначе" может быть  лучше.

Конечно, эта мысль промелькнула слишком быстро, слишком неожиданно и вскользь, и Лесли попросту не успела ухватиться за нее, обдумать, тщательно взвесить и прийти к логическому выводу. Как и ответить на вопрос, заданный брату, она не успела сама. Им не нужно смотреть друг другу в глаза, не нужно держаться за руки, чтобы ощущать поддержку. Как не удивительно, но поддержку Лесли ощущала именно от него. Лу, который был молчаливее старшего брата, никогда не перечил матери, и не пытался выпытать у Лесли чего-то о ее мыслях, был ей ближе безусловных авторитетов остальных членов семьи Крамер. И теперь она ждала от него ответа, зная, что он не станет отмалчиваться или отмахиваться.

- Значит нужно спросить - пойти и спросить ее за что, раз ни я ни ты не знаем - ее решительность в сказанных словах продиктована не наивностью, а той решительностью которая свойственна людям, лишенным чувства, и сосредоточенным на разуме.
- Лукас, мне было больно, и непонятно... наверное, когда понятно за что, тогда не больно? - это вопрос, но едва ли она понимает сейчас, что этим вопросом, этим сомнением она задевает то, чем не располагает сама. Видимо потому и не осекается, поворачивается к брату, чуть подается вперед, касаясь его руки.
- Разве за что-то красивое, за такое... можно ударить, она сказала, что я не понимаю, что такое любовь - но я люблю ее, тебя, Адама, и никогда не стану... обижать - кажется, что для 14-летнего подростка она изъясняется как-то неправильно, слишком прямо и по-детски, но у ее прямодушия глубокие корни. А у этих слов прямой посыл.
- Теперь совсем не хочется идти домой, но оставаться здесь после заката будет холодно, и Адам станет ругаться и она - неосознанно, будто сделав шаг назад и в сторону. Лесли отделяется этим местоимением, заменяя им привычное "мама", от женщины, которая ударила ее по лицу. И наверное впервые по-настоящему не хочется возвращаться в дом, который всегда предпочитала самым занятным развлекательным комнатам, паркам и площадкам. Впрочем прежде эти стены не заставляли  ее ощутить растерянность и непонимание, скорее напротив только дома она находила то необходимое равновесие. которого лишал окружающий мир, подталкивая в спину к новым не всегда желанным открытиям.
Но теперь снова возникало то самое, осязаемое и четкое "Иначе".

- Всё должно быть иначе - она озвучивает вслух мысль, которая еще год назад или даже пол года, в принципе не могла появиться в ее сознании. И ведь она знала, что в других семьях, всё совсем не так как у Крамеров, ну или не совсем так, а теперь, теперь снова появился манящий флер чего-то совершено не похожего на ее привычный мир. Он не тянул к себе, не звал, а только был - раскинувшись рядом, заходи и осваивайся.

- Никто не должен разбивать то, что дорого другому... даже... даже мама - и в этот момент мог прозвучать гром, ударить шаровая молния или взорваться балон где-то в отдалении на шоссе. Но вместо этого цвирнкули птицы, солнце весело блеснуло ослепляя лес на правый глаз и тишина окружающей низины осталась незыблемой.

+2


Вы здесь » NEVAH-HAVEN » THE DEAD ZONE » [15.09.2008] haven, don't try to fix me, I'm not broken


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно